После отбоя: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Облюбовали большую комнату отдыха в клубе. Теперь надо было соответственно обставить ее. Добавили столов, стульев. Нашелся и двухведерный самовар на «электротяге». Когда-то его приобрела городская чайная, но от этой чайной теперь осталась только вывеска, чай вытеснило пиво и кое-что покрепче. Хозяева без сожаления распрощались со своим пузатым чудовищем, да еще посмеялись над покупателями, не понимающими запросов современных посетителей.

…Начищенный до золотого блеска медный самовар самодовольно попыхивал на середине стола, на нем, как и полагалось, красовался дородный чайник с заваркой. Чайные приборы, бутерброды на тарелках были расставлены по краям стола.

Саперов на стройке оказалось тридцать пять человек, в том числе две женщины. Кроме того, на посиделки напросились секретари цеховых парторганизаций в порядке изучения опыта. Приглашенные, к удовольствию организаторов, собрались дружно. Пришли управляющий и секретарь парткома. Кое-кто хотел было закурить, но, увидев на столе картонный прямоугольник с надписью: «Желательно не курить», попрятали сигареты. Главный инженер завода Князев пришел с какими-то военными — подполковником и лейтенантом.

Борис умоляюще посмотрел на Генриха Четвертого. Тот поднял кустистые брови, словно напоминал о сказанном накануне: «Ты инициатор, ты и председательствуй, а начальники на сей раз побудут в роли рядовых».

Точкин попросил гостей сесть за стол. Женщины, бывшие саперы, сноровисто хозяйничали у самовара. Все оживились, первоначальная скованность прошла. Кто-то хвалил чай и доказывал, что туляки не дураки, знали, что потребно россиянам. Кто-то, поставив блюдце на растопыренные пальцы пятерни, демонстрировал, как пили чай в старину. Все действительно получалось просто, по-домашнему. Одно пугало Бориса: как начать то главное, ради чего собрались люди? Надо бы восстановить тишину, дать слово Князеву и вместе с тем не хотелось действовать по-председательски.

Борис встал, кашлянул в кулак и удивился, что собравшиеся сразу притихли, чего не произошло бы при открытии любого собрания.

— Уважаемые воины-саперы, гости! — незнакомым баритоном начал Точкин. — Мне показалось, что бывший командир саперного взвода лейтенант запаса Князев хочет рассказать нам о службе в армии, кем был, какими наградами отмечен, как ему работается здесь, что радует, что огорчает. Его, наверное, поддержат и другие. Регламента у нас нет, говорящие сами будут определять время, вопросы задавать когда и кому захочется. О чае можно не беспокоиться: выпьем один самовар — снова зарядим. Василий Романович, я угадал ваше желание?

Князев поднялся:

— Я буду говорить откровенно и обо всем, что крепко зарубилось в памяти. А чтобы никто не усомнился в искренности моих слов, пригласил свидетелей — моего бывшего командира саперного батальона подполковника Веденина и бывшего подчиненного лейтенанта Воинова, благо находятся они неподалеку, в Забайкальском военном округе.

— Служба моя в саперном батальоне сложилась плохо, наградами не отмечен, зато взысканий нахватал чуть не на всю уставную обойму…

Князев вдруг замолчал, будто у него перехватило дыхание, пропал голос, лицо стало бледным, даже голубые глаза посерели. Он крепко сжал виски ладонями, словно хотел остановить пульсирующую в них кровь, украдкой взглянул на бывших сослуживцев-офицеров и начал, как все последние дни и ночи, перелистывать страницы двухгодичного календаря своей военной службы. И удивился, что промахов, ошибок прибавилось, они обрастали все новыми удручающими подробностями. Казалось, что уже не будет конца его покаяниям, его очередной исповеди перед бывшими саперами. Он понимал, что эти откровения дойдут до танкистов его завода, он потеряет у них уважение. Все равно он станет спокойнее, даже счастливее, и не только оттого, что он как бы очищается от своего прошлого, но и потому, что уже никогда, никогда не совершит что-либо подобное в будущем. Это не поза, не желание задним числом оправдать свои заблуждения, это душевный крик, клятвенное обязательство: служить там, где положено, работать в таких местах, где ты больше всего нужен, выполнять любое задание, каким бы сложным оно ни было. И не в одиночку, помогать вырабатывать эти же качества у каждого рабочего. Трудом, трудом доказывать свою преданность Отчизне…

Князев сел, стараясь не смотреть на присутствующих. И напрасно. Он бы увидел доброжелательные взгляды соратников по оружию, они поняли, как тяжела и вместе с тем очистительно правдива его исповедь. Генрих Юркин крепко пожал руку Князеву, приподнято сказал:

— Всем бы нам периодически вот так придирчиво заглядывать в закрома своих душ.

Подполковник Веденин тоже подошел к своему бывшему подчиненному, похлопал его по плечу, затем шутливо обратился к присутствующим:

— Поскольку здесь нет председательствующего, обращаюсь к самовару — центральной фигуре нашего стола: дозвольте слово молвить. Василий Романович поскромничал насчет своих заслуг. Ему объявлена благодарность по округу и присвоено звание лейтенанта. И это не все, Уехал он от нас членом партии.

В комнате одобрительно загудели, задвигались, начали обмениваться мнениями. Кто-то спросил:

— Василий Романович, как вы чувствуете себя в должности главного инженера?

— Не скажет, отговорится: не освоился, не почувствовал, сколько шипов в кресле главного, — ответил за Князева подполковник. — Но вот о чем поведал он в первый день нашей встречи: «Окончание института — не венец дела, надо иметь навык работы с людьми. Без этого качества — ты лишь дипломированный одиночка, зашифрованная единица ИТР. И вот эту главную науку я прошел в армии». Этот вывод подкрепляется не только примером лейтенанта Князева. В батальон идут письма от бывших саперов с благодарностью — армия помогла им найти свое место в жизни. Их письма бережно подшиваются, хранятся в витринах ленинских комнат, помогают нам воспитывать новобранцев; они как бы подтверждают великую истину: армия и народ — едины.

Не успел подполковник Веденин сесть, поднялась женщина, низко поклонилась управляющему трестом, поблагодарила:

— Спасибо вам, Семен Иулианович, что вспомнили о саперах.

— Не меня, Бориса Точкина благодарите.

Она и тому поклонилась, заговорила:

— Я семнадцатилетней добровольно ушла на фронт, санитаркой, попала в саперный батальон. И муж мой сапер. Встань, Яков! — Поднялся нескладный мужчина неопределенного возраста, с одутловатым лицом, набрякшими мешками под глазами, пугливо огляделся по сторонам. — За два дня до конца войны в Чехословакии подорвался на вражеской мине, — продолжала женщина уже тверже. — Полтора года в госпитале. Оттуда увезла его к себе домой, стала выхаживать. А он стеснялся, страсть как не хотел быть нахлебником, обузой. Только через три года, когда устроился на завод, почувствовал себя нужным человеком. Пригодились и знания сапера, и на заводе подучили, сделали электромонтером. Намекнул о замужестве, а чего намекать, коли я сама души в нем не чаяла. Но о потомстве еще несколько лет раздумывал, все боялся, не вернулись бы те страдания, что мучали столько лет, зачем плодить безотцовщину.

И вот появилась на свет дочка. Мне казалось, что все окружающие, знакомые и незнакомые, радовались нашему счастью. А уж про Якова и говорить нечего. Вдвоем работали, девочка ни в чем не нуждалась. Заводское начальство, рабочие его уважали и не только за то, что пересилил свою болезнь, в передовики вышел, а за безотказность. Случись что у соседей с электропроводкой, приемником — Яков ночи не пожалеет, починит, сделает лучше, чем было. И не только у знакомых, у любого, кто бы ни попросил. Денег не брал, работал, как говорится, за спасибо…

У женщины неожиданно хлынули слезы. Точкин пододвинул к ней чашку с чаем, она жадно отпила несколько глотков, немножко приободрилась, вновь заговорила:

— Денег не брал, но от угощенья не отказывался, боялся хозяев обидеть. А у нас под угощением чаще всего понимают выпивку. Войну прошел — водки в рот не брал, а тут соблазнился. Сначала изредка и слегка, только повеселеет, раскраснеется, потом зачастил, стал закладывать гуще. По утрам вставал бледный, хмурый, неразговорчивый, словно после болезни. От еды отказывался, перед уходом в кроватку дочери забывал заглянуть.

Теперь и соседи приглашали реже, поняли: не те руки стали у человека. Завел дружков на стороне, с ними пропадал вечерами. Я всполошилась, просила, молила, плакала, грозилась пожаловаться самому директору. Но дело далеко зашло, он только пьяно бубнил: «Один я, што ли? Видела, сколь народу около пивных, больше, чем в театре». А когда уводила с попоек, грозился: «Не смей следить за мной, ушибу!» — И однажды поднял на меня руку. Явился на квартиру с каким-то дружком и уже с порога заорал: «Опять шпионишь за мной, рыщешь по городу? Сколько раз предупреждать!» — И с силой ударил меня по лицу. Замахнулся во второй, хлестнул еще больнее. Я упала. Проснулась, увидела такое дочка, испугалась, закричала нечеловеческим голосом, Яков замахнулся и на нее…

С того дня наша дочка стала заикаться. К каким только докторам я не обращалась, в каких поликлиниках не была, даже в Москву возила, показывала крупным специалистам. Большинство советов сводилось к тому: изменить обстановку. Да я и сама потом убедилась в этом. Перед школой увезла ее в деревню к родственникам. Девочка нашла подружек, играла, шалила. Я смотрела на нее, плакала от радости: она окрепла, повеселела и почти перестала заикаться. Пойдет в школу наравне с другими детьми… А приехали домой, увидела вечером отца пьяным — снова…

Женщина долго не могла успокоиться, проглотила какую-то таблетку, закашлялась, судорожно поднесла чашку к губам.

— Прогнала я его из дому. А он, ровно пес бездомный, караулил меня около фабрики, умолял: «Уедем отсюда куда-нибудь подальше, чтобы ни одного знакомого не было. Брошу, клянусь тебе, брошу!» Мне и на дочь смотреть больно, и его, подлеца, жалко. А тут как раз приехали представители из Красноенисейска по найму рабочих. Решила последнюю возможность испробовать, согласилась, поверила клятве. Приехали сюда. Год продержался, в ударники вышел. Дочка стала хорошо учиться. И вот снова покатился по старой дорожке, кажинный день пьяный. — Она посмотрела на присутствующих с нескрываемой надеждой: — Дорогие братья саперы, помогите поставить человека на ноги! Может, лечить его надо, может, проучить как следует. Невмоготу жить дальше. Не о себе пекусь, дочку жалко, на всю жизнь калекой останется…