— Что значит — согласие? Я же сказал! А законным опекуном являюсь…
— Его согласие. Нельзя навязывать исцеление. Это запрещено, это тёмная сторона.
— Да ты рехнулся! Он без сознания, он сейчас умрёт, ты что несёшь?!
Никогда ещё Квай-Гон не чувствовал тёмную сторону такой… близкой, понятной. Естественной.
— Мне всё равно, — произнёс он, сам пугаясь своих слов. — Хоть тёмной, хоть светлой, хоть какой стороной, хоть самим кореллианским дьяволом — но мой ученик должен быть жив и здоров, или ты отправишься на Спинтир булькать там консервантом остаток вечности, да орать от ненависти к себе и своим ошибкам.
— Заткнитесь, или будете булькать рядом!
Квай-Гон ощутил облегчение. Развеялся странный морок, как тогда, в Красной Горе. Стоило задеть… пнуть — потому что иначе нельзя! — этого синего недоумка, как в глазах Мэйдо не хуже пламени полыхнула знакомая ненависть. Квай-Гон бросил щит, и она захлебнулась ветром, но не сдалась.
— Для вас мне не понадобится никаких доказательств — впрочем, где теперь мне их взять! — и тут же эмиссар обернулась к Прие, тон ее изменился. — Пожалуйста. Вы же можете. Я не хочу, чтобы он умирал.
Тот поднял глаза — светлые, будто добела выцветшие, с красной искрой в уголках. Пахнуло отчаянием, пустотой, болью… потом вдруг они схлынули, оставив покой и тишину.
Резким жестом — как тогда, в участке, когда он остановил огонь — Прия выбросил руку вперёд, так что кончики его пальцев коснулись лба Оби-Вана.
— Я… — голос был почти неслышен, — …запрещаю! — неожиданно громко сказал — возгласил даже — панторанин, и их с учеником обоих окутало облако бело-лиловых молний.
Похоже, слова про тёмную сторону тот понял буквально.
Сияние молний стало на какое-то мгновение нестерпимым, а затем угасло. Оби-Ван, как спросонок, медленно открыл глаза, пытаясь понять, где он и что с ним происходит. Словно и не умирал, а просто так, вырубился на полчасика с устатку.
Квай-Гон отпихнул Прию в сторону, рухнул на колени, прижал Оби-Вана к себе, слушая ровное дыхание и такое же ровное, разве чуть ускорившееся от удивления, биение сердца.
Где-то за спиной всхлипывал проклятый — нет, сит ему, благословенный — представитель, бормотал что-то в плечо Мэйдо. Куда делся Пери, Квай-Гон не видел, и его судьба не волновала ни капли. Он — забота госпожи эмиссара, если у нее еще здесь осталось забот, кроме ее бесценной «миледи».
«Слишком много эмоций. Нет страстей — есть покой». Ничего еще не закончено, еще много, много вопросов.
— Как ты? — спросил Квай-Гон Оби-Вана. — Слышишь, видишь?
Тот неуверенно кивнул, пару раз моргнул, пытаясь понять, где он и что происходит. Он посмотрел на Мэйдо, Пери… испуганно, даже вздрогнул, на Прию…
— А где губернатор?
Мэйдо скривилась.
— Там, где, возможно, он оказался бы парой минут спустя. Твой учитель отрубил ему голову.
Оби-Ван в ужасе взглянул на него, и Квай-Гон поспешил пояснить:
— По приказу госпожи эмиссара, — и покосился на Прию. Тот скрылся в тени, и лица его сейчас не было видно.
— Я не приказывала его убивать.
— Вы сказали… — напомнил Квай-Гон, подозревая, что она сама может не помнить. Так иногда случается. Особенно когда…
— Я сказала, что он заслужил. И только. Я первая бы предъявила ему обвинений на высшую меру, но, знаете ли… — и она махнула рукой. — Теперь это все не имеет значения.
— Он выманил меня из комнаты, — виновато сказал Оби-Ван, пытаясь встать. Ветер ему не давал, и Квай-Гон снова выставил щит, уже не чувствуя руки, и Мэйдо на этот раз не остановила его. — Я знаю, я был не должен…
— Никто тебя не винит, — перебила его Мэйдо.
— Не винит, — согласился Квай-Гон. — Ты всего лишь падаван. Никто не ждёт от падаванов, что они справятся с любой задачей.
— Но он… джедай, — заметил Прия; он выступил чуть вперед, руки у него дрожали… он весь дрожал, впрочем. — Джедай и ваш ученик.