О Вячеславе Менжинском: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Явно шла подготовка к революции и в Ярославле. Все подпольные партии имели здесь свои организации. Особенно сильно работала социал-демократическая организация, которая постоянно пополнялась все новыми партийными работниками. Устраивались массовки за городом и в городе, везде, где только было возможно, организовывались забастовки, в рабочих массах широко распространялась нелегальная литература. Полиции и жандармов не хватало для охраны порядка в городе.

Чувствовалась какая-то растерянность власти. В такой нервозной атмосфере протекло все лето. Кадеты наши ходили как потерянные, ибо они ясно видели, что мы, социал-демократы, совершенно захватили идейный руль газеты в свои руки, нимало не заботясь о предоставлении места в газете хозяевам-кадетам, печатая их статьи с большой задержкой, и только те из них, которые не затрагивали наших позиций.

Статьи эсеров мы печатали, но эсеры не излагали в них своих программных требований, и это до поры до времени сохраняло наши с ними добрососедские отношения в газете, что, в свою очередь, создавало нам в их лице союзников во все чаще возникавших конфликтах с кадетской частью редакции.

Особенно тесные отношения с ними у нас установились при встрече Веры Фигнер на пароходе, куда мы вместе с ними отправились приветствовать эту славную, маститую революционерку, которая пересылалась через Ярославль после заключения в Шлиссельбургской крепости на поселение в Архангельскую губернию. Эта совместная встреча Веры Фигнер закрепила наши редакционные взаимоотношения. И это сказалось на ближайших же общих редакционных собраниях, когда кадеты вновь попытались судить меня и В. Р. Менжинского за то, что мы зажимаем рот кадетам и не даем им проявить себя во всей их классовой красоте.

После этого собрания и еще нескольких аналогичных кадеты притихли, тем более что и ответственный редактор В. М. Михеев встал на нашу сторону, чувствуя полное кадетское бессилие в борьбе с марксистским натиском.

Помню, что В. М. Михеев, вообще будучи младенцем в политических вопросах, часто вел беседы на эти темы со мною и В. Р. Менжинским, вероятно желая выяснить для себя характер политических группировок в стране… В описываемое время В. М. Михеев жил в Ярославле полубольной, вдали от всякой деятельности. Естественно, его не могли не заинтересовать представители нового течения политической мысли, каковыми в его глазах являлись мы, социал-демократы. Но дальше этого интереса у него дело не шло; правда, он иногда жертвовал на партийные цели…

Приезжал как-то в Ярославль эсеровский златоуст Бунаков (Фундаминский).

Перед лекцией он заходил в редакцию, но, встреченный нами не особенно приветливо, быстро ретировался из редакции к эсеру Бартольду, которому заявил, что Он приехал своим рефератом поправить дела местных эсеров, а также «попутно» почистить и нас грешных, социал-демократов. Нечего было делать, нужно было идти на реферат Бунакова, гордо именовавшегося Непобедимым.

И вот настал час реферата. С внешней стороны он был оборудован блестяще. Импозантная внешность референта, его европейские манеры и брызжущая из всех пор эсеровская ученость, в восторг приведшая дамскую половину аудитории, скрывали под собой все те же мелкобуржуазные доспехи эсеровской социализации при капитализме, но в глазах наших низвели Непобедимого с высот небесных на обывательскую землю. И грянул бой в прениях.

Наши эсеры Ф. В. Бартольд, П. Ф. Кудрявцев, Певзнер млели, конечно, от восторга, но наши представители, и прежде всего В. Р. Менжинский, накинулись с разных сторон на Непобедимого и, подкрепленные «нелегальной» публикой, с честью вышли из спора. Непобедимый чувствовал порой во время спора, что ему нечего возразить марксистам, и вертелся, как поджаренный на сковородке, а слушатели, даже искушенные в теоретических спорах, вынесли такое впечатление, что эсеровский социализм при создавшейся в России революционной обстановке никуда не годится и что правы, пожалуй, марксисты, борющиеся с эсерами. А это все, что и требовалось, в сущности, доказать…

Между нами и эсерами в редакции почувствовалась значительная отчужденность, особенно после того, как отчет о лекции Бунакова, написанный Певзнером или Бартольдом, был нами сокращен и урезан настолько, что автор его, когда он появился в печати, долго не мог признать своим.

После этого эсеры на редакционных наших собраниях уже перестали поддерживать нас и все более отдалялись от нас, а один из них, доктор П. Ф. Кудрявцев, в довольно неуклюжей форме пытался указывать нам на резкость и нетерпимость наших газетных статей…

Вместо кадетско-эсеровских статей мы пускали огромный живой материал с мест, освещающий картину политического пробуждения не только пролетариата, но и некоторых слоев деревни.

Наконец, огромной важности события в стране, находившейся на вулкане революции, естественно, заставляли нас откликаться в общих отделах газеты с точки зрения интересов пролетариата в развертывавшихся революционных событиях…

В партийных кругах придавали большое значение легальной газете с партийным направлением, и мы принимали все меры, чтобы сохранить «Северный край» в своих руках.

Борьба с враждебными влияниями в газете была трудна, сложна и напряженна, но мы не складывали оружия, несмотря на то что на противоположной стороне был перевес материальной силы. Нас вдохновляла тогда революционная идея. Наша борьба в газете за газету была только составной частью общей борьбы пролетариата за полное его освобождение от всех видов рабства. Это настроение наше инстинктивно угадывалось и нашими противниками по газете, ибо их наскоки на нас усиливались по мере усиления революционного пролетарского движения в стране. Их злоба против нас принимала все более отчетливый характер чисто классового свойства.

О войне японской, которая под влиянием революционных событий в стране была забыта, уже почти никто не говорил у нас в редакции, по все говорили об ожидавшемся грядущем революционном перевороте, о том, кто станет у власти: буржуазия в лице кадетов пли же революционная демократия? И не без злорадства при этом кадетствующие кидали в нашу сторону такие фразы: вы или мы? Вы нас будете арестовывать или же мы вас? Конечно, все это говорилось со смешком, несерьезно, но в этом было много политического смысла.

Помню, В. Р. Менжинский у меня на квартире развивая дальше этот редакционный разговор и тоже говорил что, пожалуй, кадеты и правы, мы их не помилуем, а в случае чего, пожалуй, будем прибегать к робеспьеровским мерам… Да, если не мы их, то они нас. Такова диалектика революции…

Между тем события надвигались. Пахло в воздухе всеобщей забастовкой. Уже слышны были первые раскаты революционной грозы. То здесь, то там революционное электричество разряжалось и давало удивительные эффекты. В Ярославле, как и повсюду в России, все кипело и как раз в это время, незадолго до октябрьских дней, доходило до высшей точки каления.

Наконец прокатилась всеобщая забастовка и захватила Ярославль. Вся жизнь остановилась. Но зато фейерверком сверкнули высоко над сонной обывательской жизнью новые, яркие, захватывающие слова, лозунги, появился пафос, заряжающий ток. Зазвучали новые мотивы и песни. Собрания и митинги приковывали к себе всеобщее внимание; земство, дума, лицей, учебные заведения — все сплошь было обращено во всенародный митинг. Появилось другое отношение к рабочему, к нашему брату революционеру.

Полиция и жандармы растерянно разводили руками и многозначительно покачивали головами. Обывателям это казалось все каким-то сном.

Наконец мы узнали о царском манифесте со свободами.

Помню, что первый, кто пришел поздравлять редакцию со свободами, был жандармский унтер. Помню, что, когда он поднимался по лестнице в редакцию, кто-то крикнул: «Жандармы!», что означало: «Спасайся, кто может». Но на этот раз унтер, сняв шапку в передней, проговорил: «Наконец-то свобода. Поздравляю». Он, по-видимому, хотел первым обрадовать нас этой вестью, но — увы! — опоздал: текст телеграммы о «свободах» был уже у нас в руках, и мы все, окружив чтеца, внимательно слушали самодержавную хартию о «свободах».

Кадеты ликовали… Мы же считали необходимым революционной борьбой добиваться уничтожения монархического правительства…

Многие из редакции, в том числе Менжинский, выступали в эти дни на митингах уже в качестве партийных работников с призывом к революционной борьбе до конца, до свержения самодержавия и учреждения демократической республики, указывая, что в авангарде этого движения идет пролетариат, руководимый социал-демократией.

В редакции мы собрали совещание всех сотрудников и решили превратить газету в последовательный орган восставшего пролетариата, ввиду же угроз со стороны черной сотни постановили охранять редакцию дружинами вооруженных сотрудников. Кадеты на собраниях наших не присутствовали и попрятались по квартирам.

Мы же энергично продолжали действовать в редакции, писали статьи, вооруженные до зубов револьверами и даже бомбами. Даже поставили пулемет в конторе газеты.

На улицах в эти дни роились несметные толпы народа. Нельзя было на некоторых улицах пройти свободно. Чтобы пройти в нашу типографию, находившуюся в доме Фалька на Духовской улице, приходилось обходить десятью путями.

Но вот началось.

Мы выпускали очередной номер газеты. Выпускающим в этот день был Н. О, Зезюлинский (Н. Каржанский). Он был в типографии. Дело было к вечеру. На улицах послышались в разных концах револьверные выстрелы, раздался шум, крик, топот бегущих толп. К типографий приблизились с разных сторон две толпы: одна — с красными знаменами и пением революционных гимнов, другая — с дубинами и кольем, с царским портретом впереди. Красная толпа приветствовала речами типографию и редакцию газеты «Северный край», как редакцию своей газеты; черная толпа напирала на красную с разных сторон, улюлюкала, пела охрипшими пьяными голосами царский гимн. Произошла свалка. Красная толпа была малочисленней черной, и ей пришлось отступить. Черная же напирала на помещение типографии, ворвалась наконец туда, разбросала шрифт, поломала типографские принадлежности и начала избивать рабочих…