— Я приказал сделать из тебя конного воина.
Опять молчание.
— И я не привык к тому, чтобы мне не повиновались!
Бабур был озадачен. Парень показался ему смышленым и энергичным, но похоже, из него ничего не получилось. Правитель хотел помочь ему проявить себя, думая, что углядел в нем искру, но, видимо, ошибся. Этот малый туп, как кочан капусты, какими он торговал в прошлом. Разочарованный, Бабур уже было отвернулся, но тут заметил на его высокой скуле синяк.
— Погоди. Это у тебя откуда?
— Твой начальник конюшен приложил кулаком.
— За что?
Бабури наконец поднял на него глаза.
— Я сказал ему, что хочу научиться ездить верхом и стать воином. А он сказал, что я гожусь только выгребать навоз из стойла.
— А ты сказал ему, что такова была моя воля?
— Боюсь, только попытался. Думал, он меня выслушает, но не тут-то было: я только рот открыл, как схлопотал по лицу. Все, что я мог, это сдержаться и не дать ему сдачи. Объяснять что-либо, а уж тем паче упрашивать, не имело смысла. Я знал, что, если ты всерьез хотел видеть меня воином, со временем все образуется. Ну а если нет… конюшни все-таки получше, чем кухня.
Бабур повернулся к одному из телохранителей.
— Али-Гошта ко мне!
Через несколько мгновений Али-Гошт, выходец из племени сагричи, происходивший, как и сам Бабур, от Чингисхана и славившийся своим искусством во всем, что касалось лошадей, преклонил колени перед правителем. Про этого человека говорили, что он в состоянии приучить к седлу любого необъезженного жеребца всего за пару дней. Али-Гошт был верным и добросовестным служакой, но отличался гордостью и вспыльчивым нравом, и молодой эмир подозревал, что Бабури просто выбрал неподходящее время или не совсем уместный тон, чтобы обратиться со своим вопросом. Все всякого сомнения, Али-Гошт счел того самонадеянным хвастуном, благо считалось, что это присуще большинству выходцев из клана барин.
«Тут и моя вина, — подумал Бабур. — Приказы надо отдавать яснее».
— Я хочу, чтобы этот человек стал воином моей конницы. Обучение начнем прямо сейчас. Пусть ему подадут коня из моей конюшни.
— Слушаюсь, повелитель.
Спустя двадцать минут Бабур и Бабури, изо всех сил старавшийся не упасть с выделенной ему спокойного нрава кобылы, выехали из города в сопровождении державшейся чуть позади стражи. День стоял теплый, над пятнавшими луга и наполнявшими воздух ароматом вкраплениями белого клевера жужжали пчелы. Натянув поводья, Бабур обернулся в седле, посмотреть, каковы успехи юноши. Тот уже сидел малость ровнее да и за гриву кобылы больше не цеплялся.
— Управляй коленями. Лодыжки внутрь, пятки вниз, ноги в стремя.
Бабури, сосредоточенно хмурясь, кивнул. Он обладал природной ловкостью, и со временем из него должен был получиться превосходный наездник. Но что за жизнь вел он до настоящего времени, Бабуру трудно было себе представить. В его памяти всплыл образ тощего старика, торговавшего заплесневелыми луковицами на площади в Самарканде, куда он проник через подземный ход. Может, и Бабури был в то утро где-то на этой площади?
— Давай! — крикнул Бабур. — Поспеши!
— Непременно, повелитель… если смогу уговорить кобылу.
Несколько дней спустя Бабур, передав своего коня конюху возле конюшни, приметил внутри Бабури, который наклонившись, спиной к нему, старательно чистил ноги своей лошади. Тихонько подойдя к нему, он протянул руку, чтобы хлопнуть его по плечу и спросить, как успехи. Но, едва сделал это, его рука была перехвачена и вывернута, а Бабури резко развернулся и, только увидев, кто перед ним, отпустил его и пал на колени.
— Прости меня, повелитель. Я не знал, что это ты.
— Конечно, не знал. Но почему ты вообще так реагируешь?
— Непроизвольно. Уличный мальчишка быстро усваивает, что если кто-то подкрадывается к нему сзади, нужно реагировать быстро, чтобы защитить то, что имеешь — еду, монетку или даже свою свободу. Всегда полно людей, готовых похитить ребенка и продать в рабство, а то и того хуже.
— Неужели о тебе некому было позаботиться?
— После смерти матери некому. Иногда люди бывали добры ко мне, но чаще, когда сами чего-то от меня хотели, пусть даже просто благодарности или лести, чтобы что-то для них сделал. На кого на самом деле можно было положиться: узнать, где задняя дверь в пекарню, чтобы стянуть каравай, или хорошее место, где можно укрыться зимой от холода, — так это на таких же уличных мальчишек, но даже они в первую очередь заботились о себе.
— Неужели люди на самом деле так себялюбивы?
— Ну, возможно, в чем-то я преувеличиваю, были же у меня друзья, — промолвил Бабури и с кривой улыбкой добавил: — А что, разве при дворе по-другому? На всех ли своих советников ты можешь безоглядно положиться? Нет среди них таких, кто ставит свои интересы выше твоих, во всем добивается для себя выгоды, наград и преимуществ и стремится возвыситься над равными себе? А разве твои соседи-правители и родственные тебе, и нет, стоит тебе отвлечься, не вторгаются в твои владения, стараясь поживиться, чем только можно, как я в пекарне, когда пекарь кого-нибудь обслуживает?