— Я жив, а он умер, — сказал Роберт Джордан. И подумал: что это такое с тобой? Разве можно так говорить? Неужели это тебя от еды так развезло? От лука ты пьян, что ли? Неужели это теперь для тебя ничего не значит? Это никогда много не значило, чистосердечно сказал он себе. Ты старался делать вид, будто это значит много, но ты только делал вид. А теперь так мало осталось времени, что лгать не стоит.
— Нет, — сказал он уже серьезно. — Этому человеку тяжело пришлось.
— А ты? Разве тебе не тяжело приходится?
— Нет, — сказал Роберт Джордан. — Я из тех, кому никогда не приходится особенно тяжело.
— Я тоже, — сказал ему Агустин. — Одни люди все тяжело переносят, а другие нет. Я все переношу легко.
— Тем лучше, — Роберт Джордан снова поднял бурдюк с вином. — А вот с этим еще лучше.
— Но за других мне бывает тяжело.
— Это как всем добрым людям.
— А за себя нет.
— У тебя есть жена?
— Нет.
— У меня тоже нет.
— Но у тебя теперь есть Мария.
— Да.
— Чудно все-таки, — сказал Агустин. — После того как мы подобрали ее в том деле с поездом, Пилар никого из нас близко к ней не подпускала, стерегла ее, будто в монастыре кармелиток. Ты даже представить себе не можешь, как она ее свирепо стерегла. И вот приходишь ты, и она преподносит ее тебе словно в подарок. Что ты на это скажешь?
— Совсем не так было.
— А как же было?
— Она мне поручила заботиться о ней.
— А твоя главная забота — любиться с ней всю ночь?
— Если ничего не случится.
— Хороша забота.
— А тебе не понятно, что можно проявлять заботу и таким способом?
— Да ведь так любой из нас мог о ней позаботиться.
— Не будем больше говорить об этом, — сказал Роберт Джордан. — Я ее люблю по-настоящему.
— По-настоящему?
— В мире нет ничего более настоящего.
— А потом? После моста?
— Она уйдет со мной.
— Тогда, — сказал Агустин, — пусть никто больше не скажет об этом ни слова и пусть вам обоим будет много счастья.
Он приподнял кожаный мех и долго пил из него, потом передал Роберту Джордану.