Одинокое письмо: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однажды Беллу ударила молния — редкий случай, — оставившая на память свою метку.

Иногда Белла бывала и у меня в городе, и я делилась с нею своими откровениями.

Однажды я достала из ящика старые лиловые бусы, желая их подарить, зная, что Белла любит украшения.

Белла деликатно отказалась, но я настаивала — ну надень! Посиди в них, пока я читаю!

Она уступила, но через несколько минут с криком «ой!» сбросила с себя эти бусы, сказав, что обожглась ими. И точно: бусы были раскалены, как огнем. Что за чудо! Почему? Я их много раз примеряла на себя совершенно без последствий. Вероятно, была в Белле некая потенциальная энергия, которая мне оказалась неведомой. Хотя чудес уже было полно вокруг музея Достоевского, а камушки оказались аметистами.

Потом я навещала Беллу, уже работавшую в каком-то учреждении на территории Капеллы, и мы часто вспоминали Нину Перлину, которая уже давно была в Америке. И вдруг на старой железной лестнице, которая вела наверх в ее отдел, я разглядела клеймо «providence» — как привет от Нины.

А лягушек, о которых я написала в своем стихе, мы наблюдали вместе с Беллой в одной Всеволожской «кринице».

Дорога во Всеволожскую теперь для меня кончилась.

Началась новая Белла Улановская в ее читаемой мною залпом живой книге. О путешествии в Кашгар и о Ч. Валиханове я знала еще раньше, и Белла мне читала иногда отрывки...

А Урал, на котором она родилась, мне тоже знаком и дорог. Я провела там четыре долгих военных года в интернате, в селе Еманжелинка недалеко от Троицка, вблизи Копейска.

ЛЯГУШКИ

5/Х – 73 г.

НА УГЛУ

1994

Д.А. Пригов.

Амазонка

У меня немного знакомых в Питере. Так получилось. Я редкий гость там. И вот, ныне столь же нечасто навещая величественный город, посещая вполне обычные места заселения, точки общественного питания, художественные мероприятия, почти обо всех моих знакомцах уже вспоминаю (приходится вспоминать) в прошедшем времени. Хотя что значит — в прошедшем? Курехин, Кривулин, Новиков... И вот Белла Улановская.

Ярче всего запоминается как раз первая встреча. Знакомство.

В 1975 году вместе с известным московским филологом Сергеем Георгиевичем Бочаровым добрался я до Питера. Тогда, понятно, Ленинграда. Сергей Георгиевич отправился на Неву по каким-то своим вполне определенным профессионально-филологическим делам (то ли конференция какая, то ли сообщение в узком кругу коллег?), а я увязался с ним просто так, за компанию.

По прибытии прямо с поезда ранненьким утром направились мы в музей Достоевского. Небезызвестное место во всех отношениях. Причастный литературным перипетиям доперестроечного времени поймет меня.

Бочаров в музее сразу принялся отправлять свои филологические дела, оставив меня в неком полуприемном-полуофисном помещении. Просторная зала старинного дома, не поделенная на множество трудовых отсеков, как это водится ныне, да и водилось прежде в обычных бюрократических заведениях. За одним из столов сидела девушка, временным заботам которой я и был поручен. Впрочем, заботы не ахти какие. Она была молода, смугла, с огромными выразительными глазами (что поделаешь, по-иному выразиться не умею). Она запоминалась. Была весьма сдержанна, но улыбчива. Ну, девушка — и девушка. Со мной все понятно: Москва, столица, поэзия, искусство — неоткровенное высокомерие плюс нереализованные амбиции. Она же мягка и чуть-чуть по-кошачьи уклончива. Впрочем, возможно, все это мне просто причудилось.

Представились. Моего имени она, естественно, не слыхала, так как по тому времени знаком я был только с людьми художественной питерской (ленинградской) тусовки. Кое-кому, соответственно, и был там известен. Ее звали Беллой. Белла Улановская. Она недавно прочитала в музее доклад о творчестве обэриутов. Это было удивительно. Впрочем, я, в отличие от питерских людей, посвященных в их тексты и знакомых с немногими наследниками их архивов и традиции, кроме имен, каких-то немногих текстов и интригующих биографических сведений, не ведал о них, практически, ничего. Она дала мне свой доклад и куда-то отлучилась. Это была, пожалуй, более-менее первая моя внушительная информация об обэриутах. Стыдно сказать, но именно так.

Вечером того же дня на чтении Елены Шварц (о котором меня известила тоже Белла), в какой-то незапомнившейся квартире я снова встретил ее. Она опять тихо улыбалась и тихо говорила. Из-за шума и моей некоторой туговатости на ухо я не расслышал ничего из ее слов, но только ласковую интонацию. На том и расстались.

Потом во время помянутых нечастых посещений Питера я встречал ее, такую же тихую и улыбчивую, поклонницу поэтических звезд андеграунда. Не знаю, может, это только мое впечатление невнимательного быстрого посетителя питерских литературных мероприятий. Но такой она мне запомнилась.

И вот уже в начале новейших времен я вдруг узнаю, что она пишет. Она писательница. Прозаик. Она издалась. Она презентовала мне свою книгу. Я уезжаю к себе в Москву, читаю и поражаюсь. Написано просто и убедительно. Оказывается, я в своих как бы реальных общениях имел дело совсем с другим человеком.

Я читаю, и удивлению нет предела. Передо мной проза бывалого и уверенного человека. Я всегда несколько тушевался перед людьми сурового природного быта и обихода. И вот тебе — на! Скромная девушка (то есть, в моем представлении, скромная и ни на что не претендующая) — охотница, наездница, повелительница свирепых собак и стрелок убегающей дичи. Ее улыбка и вкрадчивые манеры наполнились для меня совсем иным содержанием

Потом при встречах я уж и не знал, как себя вести. Для простоты старался держать прежнюю марку. Она охотно соглашалась на это. Я украдкой взглядывал на нее. Один раз встретил ее одетую эдакой амазонкой. Или мне уже все причудилось.

Ну да, причудилось. Она же не Надежда Дурова, чтобы прогуливаться в общественных местах обряженной эдаким специфическим образом. Причудилось. Я старался найти другой пример русской Амазонки во всей истории нашей литературы. И не смог. Она оказалась единственной. Для меня, во всяком случае.

Сергей Завьялов.

Пороги на Ванте (2005)

1. то было на Вантаанкоски

шел дождик из дымных туч