— Кто эти люди? — тихо спросил я у Джуди, имея в виду «ковбоя» и «мадонну».
— Медики, очевидно, — ответила Джуди, однако полной уверенности я не чувствовал и в ней.
— Ну... приступим! — проговорил Борин.
«Мадонна» положила девочку на стол и стала разворачивать.
В приемную вкатили американскую диагностическую ультразвуковую установку. Мы с Джуди невольно переглянулись. Нашим сенатом был принят закон о запрете ввоза в Россию высоких технологий. Как же эта установка оказалась здесь? Видимо, как-то незаконно, через третьи страны.
Усилилось ощущение какой-то тревоги и опасности, надвигающейся со всех сторон. В Африке было как-то спокойнее. Но поздно уже было что-то говорить по этому поводу. К девочке, дрожащей от холода (помещение, кажется, не отапливалось), присоединяли датчики — и делали это довольно профессионально, надо заметить. Похоже, эта установка у них уже не первый год.
«Да, только такой безумец и авантюрист, как ты, мог сюда приехать! — говорил себе я. — Марта была абсолютно права, удерживая тебя от этой поездки».
Но мой взгляд уже был на экране установки — я увидел там сердце девочки, и эта ужасная картина заслонила все.
Конечно, делая тысячи операций в год, нельзя давать волю эмоциям, иначе твое собственное сердце не выдержит. Приучаешь себя думать не о жизни, которая может оборваться или продлиться благодаря тебе (так можно разволноваться и сделать ошибку), а видеть лишь механизм, машину, которую надо починить. И спокойно смотришь — возможно это или нет, стоит ли браться или сразу твердо отказаться. Это тяжело слышать и самому больному, и его ближним, но у нас в прагматичной Америке принято это говорить. Зачем зря тратить огромные деньги на иллюзию? В России, как успел я понять, всех влечет именно невозможное: соверши невозможное — и тогда ты знаменит. Такой метод мне глубоко чужд — он, как правило, приводит к трагедиям. Но именно на них и построена вся великая русская литература, с которой я немного знаком. В России, наверное, надо считаться с ее привычками? Но и изменить своим принципам я не могу. Если бы я еще приехал сюда с моей слаженной хирургической бригадой (хотя иногда приходится работать с чужими, как дирижеру с незнакомым оркестром, но те ребята хотя бы понимают твои слова)! А здесь пока синхронного медицинского переводчика я не нашел. Милый Григорий, который активно предлагает свои услуги как чиновник и как переводчик, согласился переводить в процессе операции, но для этого он, увы, слишком мало разбирается как в хирургии, так и в английском — это я успел уже понять. Но главное, что волновало меня сейчас — взгляд этой девушки. Просто сопровождающие так не смотрят. Какое именно отношение имеет она к этому ребенку? Глубокая тревога не отпускала. Я встретился с ней взглядом... и, не выдержав, отвел глаза.
Марина
Надо научиться сдерживать себя. Чувствую, я напугала американца — к таким страстям он явно не привык в своей размеренной американской жизни. Но он действительно сразу же поразил меня... Чем? Своим сходством с Владом — те же брови, нос, глаза, даже жесты. Пожалуй — поняла я, — он даже больше походил на моего Влада, чем тот, который сейчас стоял сбоку от меня и уже мало напоминал того, о котором я когда-то грезила. А это — был Влад удавшийся, состоявшийся, уверенный в себе, знающий себе цену, хирург с мировым именем. Об этом мечтал когда-то Влад. И я мечтала. И вот я увидела свою мечту — но недосягаемую. И Влад чувствовал сейчас примерно то же — я услышала, как неровно он задышал. Ему-то еще тяжелее это видеть, чем мне! При этом гость не выглядел этаким «мистером» (я боялась этого, когда ехала). Он улыбался даже как-то виновато — вот, мол, я какой... уж извините... не эталон. Рубашка его была расстегнута, кудри слегка растрепаны, джинсы потерты, как и кроссовки... И это особенно пронзило меня. Человеку незачем что-то изображать из себя. Он есть на самом деле. Важность напускают на себя лишь неудачники и глупцы. Ему это ни к чему. Он не за этим приехал. Он приехал помочь!.. Но почему же отвел глаза? Из-за меня, видимо? Уймись. Ты же не на танцах, чтоб так глазеть! Мне показалось, что он испугался, увидев во мне что-то, чего я сама не знала. Или — знала, но боялась сказать даже себе? Уймись. Не хватает только распугать сейчас всех своими нелепыми страстями и фантазиями! Дело еще только сцепилось, еще неизвестно — получится ли? Двигаться надо очень осторожно. Взяв себя в руки, я скромно отошла в сторону. Доставила девочку (слава богу, живой, благодаря Владу) — и все. Отойди. Не мешай тем, кто действительно ей может помочь! Крис, улыбаясь, подошел к ней — и она ему улыбнулась.
Крис
Кроме ультразвуковой диагностической установки, которая неизвестно каким образом здесь оказалась, современного оборудования практически не было. Русская перфузия, установка искусственного кровообращения, была древней, от таких мы отказались уже давно. После каждой операции всю ее надо было разбирать, тщательно мыть и сушить почти сутки — и все равно после столь тщательной подготовки она давала сбои. А свою, более совершенную технику из-за сенатской поправки в эту «империю зла», как назвал Россию Рейган, мы не имели права привезти. Нужны были какие-то срочные переговоры на уровне правительств, Джуди звонила своим друзьям-сенаторам, но власть имущие всегда и везде стараются показать свою значимость и никогда не торопятся.
Столько времени, пока все это наладится, бедная девочка явно не проживет. Кроме того, меня — и Джуди тоже, как я заметил, — взволновали ее «ближние», которые ее привезли. Борин объяснил нам, что это всего лишь сопровождающие — воспитательница из интерната и врач-реаниматолог, сопровождающий ее... Но я же видел, как они на нее глядели. Просто «сопровождающие», лишь добросовестно исполняющие свои обязанности — и не более того, — так не смотрят. Мы с Джуди тщательно изучили «дело» девочки: сирота, попала в интернат 2 января 1991 года, подкинута кем-то в медпункт железнодорожного вокзала города Троицка... Кем? Может быть, кем-то, кто захочет выйти из тени в самый неподходящий момент, предъявить свои родительские права и объявить нашу акцию незаконной, а меня — преступником, нарушающим ради своих экспериментов местные законы, оперирующим без разрешения? Тревога не покидала меня. Конечно, враждебная акция будет особенно результативной, если вдруг моя операция закончится плачевно. «Приехали резать наших детей, тренироваться, проводить эксперименты», — слушая в переводе Григория, всюду нас сопровождающего и помогающего нам, здешние статьи, полные злобы и нападок, я уже представлял себе, как нас уничтожат. Наверняка это дойдет и до Штатов, и моя безукоризненная до того репутация может пострадать. А у нас не терпят хирургов даже с чуть-чуть подмоченной репутацией — клиенты обходят таких. Всю жизнь свою я поставил на карту. Ради чего? Неужели меня в такой степени касается — победит здесь зло или добро?
И мои опасения подтвердились.
Однажды нас с Джуди вызвали в наше консульство на длинный разговор. Суть его сводилась к следующему: наверное, нашу благородную акцию надо сворачивать, в теперешней политической ситуации она может быть использована врагами Соединенных Штатов. Он показал нам статьи в некоторых газетах (правда, коммунистических, как сказала Джуди) — тексты были направлены против нашей акции и даже лично против меня.
— Откуда у них, интересно, столь подробная информация лично обо мне? — спросил я у консула. Он многозначительно пожал плечом.
— Вот откуда! — Сопровождающий нас Гриша показал в окно на возвышающуюся над крышами домов серую гранитную громаду — КГБ!
Буквы эти слишком хорошо знали в Америке — с ними было связано все мрачное в отношениях наших стран.
— Но откуда у них чисто медицинская информация? — спросил я.
— У них свои люди везде! — усмехнулся Гриша.
Я попросил поподробнее перевести статьи. Лучше всего я запомнил одну статью благодаря хлесткому названию — «Ковбой со скальпелем». Суть ее была такова: лихой американский ковбой со скальпелем приехал поэкспериментировать на наших детях, что стало возможно лишь благодаря предателю Горбачеву, продавшему русских детей американцам. Слышать это было противно. Особенно взбесило меня слово «поэкспериментировать». О каких экспериментах здесь идет речь? Вот в Африке я действительно разрабатывал, и весьма успешно, новые операции. А здесь, в этих условиях, медицинских и политических, самую обычную операцию, которую делают у нас уже во всех клиниках, будет не провести.
— Решайте! — сказал мне консул. — Вот этого, — он встряхнул газеты, — вполне достаточно, чтобы мы заявили протест, и вы уехали, сохранив честь и профессиональную репутацию.
Да, провалом это будет и для Джуди. Она вложила, я знаю, свои последние деньги. И у нас тоже есть злые журналисты, которые напишут, что ее совместная с КГБ акция удалась, и больше ей никогда ничего серьезного не доверят, а она только этим и живет... Сама, кстати, серьезно больная. Я знал это, хотя она не жаловалась.
Потом я вспомнил бедную девочку и ее дырявое сердце — такой ужасной тетрады Фалло я давно не видел. Вспомнил девушку, сопровождающую ее, — страстный ее взгляд, полный надежды, словно я мог спасти не только жизнь девочки, но и ее.
— Могу я подумать? — произнес я.
Джуди глянула на меня с благодарностью, консул — с неудовольствием, но, как опытный дипломат, взял себя в руки, позвонил секретарю, и в комнате появилась тележка с классной выпивкой (я уже начал скучать здесь по любимому «Баллантайну»),
Через два дня последовало приглашение в гости к «великому», как сказал Гриша, хирургу. «На пельмени», — он долго объяснял мне, что это такое. Я посоветовался с Джуди, и мы решили поехать. В машине, которая за нами пришла (то была личная машина великого хирурга), кроме молчаливого шофера, оказалась еще девушка. Сначала меня поразили пышные темные ее кудри, потом она повернулась, и я узнал Марину — сопровождающую девочки, которую я должен был оперировать. Сначала я был удивлен, переглянулся с Джуди. Но потом Марина заговорила по-английски довольно хорошо, и я сказал себе, что она, видимо, добавлена нам в качестве переводчицы — и вообще для приятной компании. Ну что ж. Допустим. Хотя меня предупреждали, что в России ничего не бывает просто так, во всем надо искать тайный коварный смысл, я разговаривал с ней с удовольствием. Волнение ее, которое поразило меня при встрече, чувствовалось и сейчас, хотя и уменьшилось. Разговаривали мы в основном о девочке, которую мне предстояло оперировать.
— Благодаря ей я и осталась здесь, — улыбнулась Марина. — Не отпускает. Плачет.
— Да, нервничать ей нельзя, — сказал я.