— Как? Прямо сейчас? — Подбородок ее снова затрясся.
— А когда?.. Никогда?!
— Молодец папа!
Хоть кто-то ценит!
— Пойдем... скажем ей!
— Нет! — Жена отчаянно замотала головой. — Пусть лучше так... неожиданно.
Мы вошли в комнату. Теща оживленно рассказывала кому-то о своей жизни в Париже (хотя никогда там не была).
Мы, в основном, слушали другое: шум машин за окном. Задребезжали стекла — мы кинулись к окну...
Нет! Другое... Хлебный фургон.
Мы снова сидели молча, слушая ее плавную речь.
Снова задрожали стекла...
То! Белый пикап с крестом.
— Доченька! — вдруг жалобно проговорила теща. — Ты не сделаешь мне чайку?
Жена с отчаянием глянула на меня. Я кивнул. Она ушла на кухню — и раздалось мирное, успокоительное сипение крана.
И тут же брякнул звонок. Я пошел к двери.
— Почему так долго не открываете? — рявкнул санитар.
— Извините! Вы видите — трудно пробраться! — Я показал на загромоздившую прихожую мебель.
— Вы что — переезжаете?
— Да нет... это все она.
Прости меня, господи! Но — единственная просьба: пусть судят меня те, кому так же тяжело!
Санитаров было двое: один хороший — вдумчивый интеллигент в очках, второй — нехороший, пьяный и небритый. Вдумчивый сразу же подошел к теще:
— Скажите: вы хотите ехать в больницу?
— В больницу? С какой стати? Вы что — ненормальный? — проговорила она надменно.
Вдумчивый резко повернулся и стал уходить.
— Извините... как же? — Я растерянно преградил ему путь.
— Без согласия больной мы не можем ее госпитализировать! — взволнованно произнес “хороший”. — Теперь это делается лишь с их согласия!
Благородно...
К счастью, он стал накручивать диск — и, к счастью, там все время было занято.
Я кинулся к “нехорошему”:
— Помогите... А то мы все погибнем тут!