Грибники ходят с ножами: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Это кто это? — проговорил грубый голос.

— Не имеет значения! — так же грубо ответил я.

— А хозяйка что делает?

— А вам-то что?

— А ты зачем у нее? Раз уж пришел к ней — так в койку таракань! Она знаешь кто? Организатор экскурсий! По очень дальней, очень крутой дорожке тебя повезет, вверх-вниз, вверх-вниз!

Я бросил трубку.

— С экскурсиями езжу, — смутилась она. — Много идиотов встречается... Один из них!

— Ничего! Без идиотов тоже нельзя! — проговорил я бодро. — Наверное, подмигивала всем этой фарой, она и перегорела!

— Точно!.. — улыбнулась она. — Главное, чему меня Саня научил, — это не говорить слово “умничка” и никогда не раскаиваться, всегда уверенной быть, что поступила гениально. Помню — однажды добрался он ко мне абсолютно уже на бровях, никогда в жизни его таким не видела — лежал, умирал, горько стонал: “Ну почему, почему я так напился? И сколько денег, главное, ухнул!” (надо признать для объективности, что был он немножко хитроват и скуповат, и вдруг — такое!). Между стенаниями успел объяснить, что пришел на банкет по случаю чьей-то защиты, но в зал почему-то не зашел, а свернул в бар, и там — отнюдь, не с горя, это он точно помнил, а скорее с радости зверски напился. Но почему он свернул в бар, что за нелепость в его рассчитанной жизни? Так и заснули — и вдруг ночью просыпаюсь от вопля: “Вспомнил, вспомнил почему! Все правильно! Отлично!” — “Ну и что ж ты такого вспомнил, что отличного-то?” — со сна ворчу. “Вспомнил, почему в зал не пошел, — я же Сомееву там увидел, засосала бы меня с потрохами! Нельзя было в зал идти — только в бар. Все отлично!” — заснул сном праведника... Я сидела, смотрела на него, потом, когда он проснулся, говорю: “А знаешь, все же ты, несмотря ни на что, огромное счастье мне подарил!” — “Когда это?” — стал как бы мысленно по карманам себя охлопывать. — “Какое?” — “А сидела я ночью, смотрела на тебя и думала: какое счастье, что у нас с этим типом никогда ничего серьезного не будет!” — “А, это да”, — уже вполне успокоение сказал...

— Но при всей его абсолютной расчетливости, — сказал я, — барахлом не интересовался, макулатуру не копил...

— Это уж точно! — воскликнула она. — Рассказываешь ему, иногда даже с упреком: этот то-то купил, тот обменял “семерочку” на “девяточку”... А Саня глаза так прикроет, словно спит, а потом говорит, с каким-то даже упоением: “А у меня нич-чего нет!”

— Ну ясно — и это “нич-чего” и позволяло ему свободным быть! Но при всей как бы безалаберности его ни на миллиметр нельзя было сдвинуть туда, куда он не хотел!

— Это да, — вздохнула она. — Где сядешь, там и слезешь!.. Помню — познакомились мы в автобусе, случайно: крепко прижали нас и, надо признать, довольно-таки приятно. — Она усмехнулась. — Стоим, и почему-то не сдвигаемся, хоть сдвинуться, ну хотя бы вбок, вполне возможно... но зачем? — Она дерзко глянула на меня. — Стоять так вроде больше невозможно, надо куда-то двигаться — туда или сюда. “Тесно...” — наконец-то он говорит. “А что — разве это плохо?” — вдруг брякнула я. “Ну почему же плохо!” — говорит. Вышли наконец из автобуса, пошли. У самого моего дома говорит: “Ну и что? Увидимся когда-нибудь, нет?” — “Это, — пококетничать решила, — от вас будет зависеть!” — “А-а! — сразу рукой махнул. — Если от меня — тогда-то безнадежно!” Но после, столковавшись все же, оказались в одном пансионате в Эстонии, я при своих экскурсантах, он — при мне. Но в разных, естественно, апартаментах. Сначала, когда я смотрела на него, думала: “На фиг он мне такой нужен? Без машины, не деловой”. Но как раз тогда я пахала крепко, устала, хотелось отдохнуть. Ну и... Там отличная сауна была, на крыше. Вообще — мужская и женская отдельно, и бассейн темный, но там кнопочка возле ступенек, если хочешь — можешь все осветить.

— Ну и ты, конечно, понажимала от души, — глянув на ее замечательные стати, усмехнулся я.

— Донажималась! — улыбнулась она. — Тут же — с легким паром! — явился и вместе с креслом к себе уволок, на первый этаж. И потом, когда дело произошло, подпрыгнул вдруг, заорал, как сумасшедший... там внизу тоже бассейн маленький был — разбежался через библиотеку, зимний сад, склад и кухню и с полного хода в воду кинулся — брызги до потолка! Отлично было. — Она вдруг сглотнула слезу. — ...Ночью раз по пять ходили друг к другу, потом гуляли босиком, по холодному мрамору... Однажды — сидим в номере у меня, вдруг увидел он в окно: мужик косит на склоне. Заорал, бросился туда. Возвращается убитый: “Это финн или швед. Тут, оказывается, только за валюту дают косить!” И вроде забыл об этом совсем — но когда мы обратно ехали, поезд остановился на изгибе, и видим вдруг — машинист выскочил и косой замахал. Саня бросился туда, уговорил машиниста... — Она помолчала. — Утром просыпаюсь — мы в общем вагоне ехали, на купейный не разорился — гляжу: два узбека у моей полки стоят, мою ногу с педикюром, высунувшуюся из-под одеяла, держат, восхищенно цокают языками: “Красиво!.. Да ты спи, спи”, — меня увидели. Тут является он, с полотенцем на плече, говорит: “Могу продать — но только вот эту часть!” — пальцем провел. Брыкнула ногой его в нос... Вот блин! — выругалась она, выскочила, принесла из кухни почти выкипевший чайник. — ...И когда мы после всего этого счастья выходим с вокзала — он вдруг прощается и бредет вбок, к троллейбусной остановке. “Ты куда это?” — ему говорю. “Как куда? — удивленно отвечает. — Домой. Все, не скрою от тебя, было отлично — но в душе я кабинетный ученый, аскет — и та оболочка, не скрою, мне гораздо важнее, чем эта!” — “Ну и катись в свою оболочку!” Разъехались...

“Да, насчет кабинетного ученого — это верно, — подумал я. — Помню, как Павлов в расцвете дружеской зависти и алкоголизма, прочитав очередную Санину статью, воскликнул: “Просто завидно — из такой ерунды вдруг такое качество у тебя выходит!”.

— Самогонный аппарат улучшенного образца! — Саня хлопал себя по лбу. И тем не менее — Павлов оставался директором института, хотя произносил публично “притча во языках” и тому подобные перлы.

— Только недели через три позвонил, — продолжила она. — “Ну, что делаешь?” — бодро спрашивает. “Качаюсь на люстре”, — отвечаю ему. “Отцепляйся, — говорит. — Сейчас, может, зайду!” — “С какой это стати?” — спрашиваю. “Все отлично! — отвечает. — Сделал пару неслабых открытий — имею право!” Пришел... Да-а-а, удивительный был тип. Даже если уже совсем прижимало его, буквально не продохнуть, он, как бы оправдывая жизнь, одну и ту же фразу повторял: “Ну что же — не будешь в следующий раз министров высаживать на ходу!” Видимо, где-то когда-то какого-то министра высадил на ходу и этим как бы оправдывал все неприятности, происходящие с ним. “Что же ты хочешь? — ласково сам себе говорил. — Министров высаживать на ходу, и чтоб все тихо-гладко было у тебя?” ...Был ли такой министр, существовал ли когда-либо в природе — думаю, он и сам этого не знал. Подсказок никаких, а тем более помощи — не терпел. Однажды надыбала я стремный вариант: тут один выехал за рубеж и докторскую оставил — почти что по Саниной профессии... “Договорилась! — ему говорю. — Ставь только фамилию и защищай!” — “Ну и что? — говорит. — У меня друг тоже уехал — я его тоже, значит, грабить должен?” Надоела однажды мне эта карусель. “Все, — сказала ему, — никуда ты отсюда больше не уйдешь! “ Он как раз в туалете был — закрыла на задвижку. Он, конечно, запросто и сломать ее мог, но словно и не подумал об этом, словно забыл даже, где находится, — стал радостно петь! Полвторого ночи уже, соседи приходят: “Что это у вас за певец?..” Однажды в отличную клинику его устроила — люди годами туда стоят. Ну, теперь-то уж, думаю, мой!.. А заодно, кстати, думаю, и отдохну от него немного — еле ноги передвигаю! Пошла с приятельницей поужинать в “Европейскую” — у нее там знакомый официант. И вдруг — обмерла! Вижу — в цветных сполохах прожекторов Санек мой скачет с какими-то мулатками, как козел! Увидел, радостно помахал. “Ну что... И не стесняешься абсолютно?” — подозвав, спрашиваю его. “Вообще, — всерьез так задумался, — немножко стеснительности я от молодости оставил себе — но исключительно уже для нахальных своих целей!” Совсем уж замаявшись в соревновании с ним, я пыталась — на такую уж глупость пошла! — общественной пассивностью его попрекать: “Вон как люди в наши дни выступают — а ты, видимо, трусоват!” — “Нет, я, пожалуй, не трусоват, — тоже серьезно подумав, ответил он. — Если надо, я пойду до конца — но только по своей дорожке, а не по чужой!”

— Точно! И эту свою дорожку он видел безошибочно, как никто.

— Да, пожалуй, так. Все свои действия абсолютно гениальными считал. Восхищался непрерывно! И даже уверенно надвигающуюся импотенцию считал колоссально хитрой своей уловкой, — улыбнулась она.

Я посмотрел на нее... и судя по тому, как резко отвел взгляд, — начал влюбляться. Вообще — то и дело ловил на ней свои взгляды.

— В последнее время еще проблема возникла, — заговорила она. — Павлов меня увидел — случайно как-то встретились. И все! “Отдавай, — говорит, — бабу, а то с работы с треском выгоню — ты же меня знаешь, прописки лишу!” — “Разберемся!” — беззаботно Саня говорит. И вот — в самый последний, как оказалось, раз — абсолютно счастливый ворвался ко мне. “В жизни нет ничего радостнее, — говорит, — чем встреча с талантом, пусть даже со своим!” Сказал, что колоссальную статью написал и завтра на ученом совете будет докладывать ее. “Ну и что, — подкалываю его, — все равно же твою статью Павлов, и никто иной, в Нью-Йорке будет читать!” — “Павлов не будет, — мимоходом так говорит. — Он уже больше не директор у нас!” — “Как — не директор! Почему?” — “А почему и всегда, — небрежно так говорит. — Снова — не удержался, помочился на Литейном возле самого Большого Дома на трубу!” — “Ну, колоссально! — воскликнула я. — Значит, не выдержал! Кто же, интересно, его напоил?” — “Как “кто же”? Я, разумеется!” — он говорит. “Ну все: чайку — и к станку!” — уже в нетерпении был, к работе рвался. “У тебя пальцы все в чернилах!” — смеюсь. “И это главное мое оправдание перед богом!” — важно так говорит. Все это время подростки под лестницей на гитарах бренчали, Саня слушал, слушал, потом распахнул вдруг дверь на лестницу и запел.

— ...Ну... а потом? — не сводя с нее глаз, спросил я.

— Ну а потом... мы с ним придумывать разное стали... Мы с ним часто так вдвоем веселились — придумывали всякую чушь: как он назавтра, в белом фраке с гвоздикой, делает доклад. Павлов сидит тут же, мрачный, уже не директор, горестно думая о том, что кастрюлю с лица по утрам все труднее срывать, — плюс сухость во рту: трясет графин, оттуда вываливается лишь дохлая муха. И тут раздается треньканье балалаек, врываются присядкой два ухаря, с васильками в кепках, а за ними вплываю я, этакой подраненной лебедушкой, мелко ступая, плыву по комнате — в монисте, в кокошнике, а на расписном коромысле у меня два ведрышка с ключевой водой. Подплываю к Сане, говорю нежным голосом: “Испей, добрый молодец, водицы”. Он так, жадно прильнув, со всхлипами пьет. Отрывается, утирается. “И мне, красавица”, — Павлов хрипит. Балалаечники приплясывают, а я, вильнув этак бедром, проплываю мимо, плеща на пол, и уплываю совсем! “Так, — думает Павлов, утирая пот. — Имеются случаи оплыва красавицами, а также обноса водой... Тревожащий признак!”

— Ну... а потом? — придвигаясь к хозяйке, произнес я.

— Суп с котом! — ответила она.

— Я должен знать о друге все!

— Мечтать не вредно!

— Что за разговоры? — Я вспылил.

— ...Очень охота мне — шило на мыло... — уже оправдывалась она.