«Не знаю. Я за ним не бегаю».
«А не мешало бы…»
«Да уж говори: чего тебе?»
«Опять удрал».
«Ализас, что ли?»
«Да, он».
«Небось не от хорошего…»
«Почему вы настраиваете своего сына против школы?»
«Неправда».
«Тогда — против меня. Это-то правда?»
Теперь она улыбнулась. Криво и с хитрецой. Хитрые глаза, хитрые щеки, хитрая улыбка. И даже небольшой, чуть задранный носик тоже хитрый. Вся хитрая. И красивая. Ох красивая, гадюка. Полная, сочная, женственная. Уверенная в себе. Я бы хотела быть такой.
«Против тебя? — удивленно произнесла она. Наверное, почувствовала свое превосходство, женщины это мигом чуют. — И не думала».
«Почему же вы не разрешаете ему вступить…»
«Успеет…»
«А если нет… если опоздает?..»
«Успеет! Нанюхается еще этой политики, ой нанюхается…»
«Если бы это был сын Начаса… — сказала я, сама не знаю зачем, трудно было сохранять самообладание. — Я бы не стала так разговаривать… А то…»
«Что — то? А то — чей?»
«Начене…»
«Много ты понимаешь, училочка…»
«Я бы попросила повежливее…»
«Ну, если ты только затем и приехала… поцапаться со мной… тогда, ягодка…»
И выразительно поглядела на дверь ненавидящим взглядом. Даже губы задрожали — толстые, подпухшие, налитые, как вишни, сочные губы крестьянки, — вот-вот что-нибудь сказанет еще.
Проняло и меня. Как она со мной разговаривает! А я с ней? Я, учительница, комсомолка — «вы», «вы»… Ей — «вы»! Ей, кулацкой бабе. Что кулацкой — бандитской!
«Вовсе не затем…»
«Ну, а зачем же?» — Глаза у нее уже просто горели, и от них горело все ее лицо. Сейчас запылает вся.
«Говорят, вы в тот вечер, когда стреляли…»
«Стреляли? Это когда же? У нас каждый день стрельба…»
«Знаю… И очень хорошо. Но, говорят, тогда… когда вы с базара… мимо леса…»
«Мимо какого леса? Мы и живем у самого леса, и что же? А стреляют здесь, девушка, все равно что в Любавасе чихают. Так что не пойму я, чего тебе от меня надо? И что ты тут плетешь… На что намекаешь?»