— Куда же он денется, бедняжка… мой козленочек…
— Козленочек?
— Я ведь сказала: сын…
— Когда сказала? Я не слышал.
— Ну… сейчас… недавно…
— Сын?
Он оторопел. Сын?
«А тебе-то что? — закусил губу, будто лишь сейчас сообразив. — Ну, есть. Ну, сын. И что же?»
— Это не помеха, — проговорил он с усилием. — Да-да, не помеха. Не-ет!
Она промолчала. Потом вздернула подбородок, заглянула ему в глаза, точно чего-то ища в них.
— Да неужели, Ауримас? Неужели правда? То, что ты только что сказал?..
— Да, да, да! Ты же не бросишь здесь ребенка… Здесь, в лесу… Иначе быть не может! Если он твой… и если ты без него…
— Никуда, конечно! Куда я без него! Я и сюда… к Начасу… но одна…
— К Начасу? Как — не одна?
Широко раскрыв глаза, она ошпарила его Жарким взглядом, будто удивленная тем, как мало знает о ней он, Глуоснис. О ней и о всей ее жизни…
— Да, — кивнула она и уставилась куда-то в пол. — Да, Ауримас: с приданым. С приданым дурехи гимназистки… в подоле… Видно, рановато расправила эти самые свои крылья…
— Вот тебе их и топором… Твои крылышки…
— Нет, Ауримас, не говори так! Не хочу я, чтобы ты так говорил!
Она вся дрожала, произнося эти слова, под его рукой; ее волосы щекотали ему лицо. И слеза, ее слеза, горячая и соленая, упала ему на лицо, как своя собственная; он сказал:
— И я не хочу, Оне… Я только предлагаю… Разве можно допустить, чтобы этот бандит… заваливался в дом ночью… и своими кровавыми лапищами…
— Ой, не надо, не надо! Перестань!..
— Что ж… — Он слегка ослабил напрягшуюся, как струна, руку, обнимавшую ее плечи. — Раз уж боишься…
Она чуть отстранилась.
— Боюсь?
— Похоже…
— Я?!
— А то кто же? Не даешь и слова сказать о своем Райнисе…
— Какой он мой?!
— А чей же еще?.. А Шачкус… ты, кажется, говорила…
— Говорила, говорила! — горько улыбнулась она; ему показалось, что от этой резкой и недоброй улыбки ее пылающие глаза вмиг помрачнели. — Говорила: на вечере танцевала. И что сюда приезжал. Вместе с этой… училкой… И не зерно они тогда искали…