Похороны Степаниды Ивановны: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вы хотели бы купить к обеду что-нибудь по своему выбору: парную говяжью вырезку, печенку, язык, рубец, свиные ножки, куриные потроха, мясную свинину, бараньи мозги, телятину, овечью голову, бычьи хвосты, эскалоп, антрекот, молодого поросенка, гуся, индейку, куропатку, рябчика, коровье вымя, кролика… Вы заходите в двадцать магазинов подряд и в каждом встречаете — если вообще встречаете — либо только говядину второй категории, выдаваемой за первую, либо баранину, либо, что всего вероятнее, говяжьи или свиные почки. Вот и все, из чего вы можете выбрать. Это в Москве, в столице. В областных же, а тем более районных городах не найти и этого.

Вы пожелали купить грибы (в нашей лесной стране грибы не экзотика) и про себя начинаете думать, каких грибов вам больше хочется: груздей, волнушек, чернух, маслят, сыроежек, лисичек, белых, подберезовиков, шампиньонов? Или, может быть, трюфелей? Иди, может быть, маринованного кесарева гриба? Вы обходите весь город и или вообще не находите никаких грибов, или всюду встречаете только один сорт, который сегодня завезли и «дают». Скорее всего это будут маринованные маслята.

Конечно, в разное время могут появиться, мелькнуть на прилавке то одни грибы, то другие. Случится иногда и говяжья печенка, индейка или гусь, но не бывает так, чтобы вам был предоставлен выбор. Порой вы сможете достать, пожалуй что, и рубец или даже соленые рыжики (хотя и то и другое маловероятно), но вы никогда не купите того, чего душа просит, и просит сию же минуту. И планировать свои покупки вы не в состоянии, потому что вынуждены довольствоваться тем, что «дают».

Но еда — материя грубая. Что же, возьмем потоньше — отправимся в цветочные магазины… Сегодня там в продаже только хризантемы. Как бы ни хотелось вам купить орхидеи, розы, примулы, гиацинты, гвоздики, ирисы, тюльпаны, вы не можете этого сделать, вы и здесь сидите на пайке.

Надо ли брать все остальные сферы, располагающиеся между говяжьим языком и орхидеей? Каждый человек, если встряхнет головой на бегу и оглядится вокруг трезвым взглядом, согласится со мной, что пайковая система пронизывает всю нашу жизнь — от листа кровельного железа до женской шубы, от туфель до кофточки, от книги, граммофонной пластинки, кинофильма, газетной информации до автомобиля, бритвенного лезвия, мебели, жилья, расцветок тканей и сортов чая.

Итак, я знал, что все мы сидим на своеобразной диете, но я никак не думал, что «закон пайка» распространяется и на такие вещи, как траурные венки, гробы и могильные памятники. Не знал я также, что на следующий день столкнусь с еще более чудовищным ограничением, — с ним до сих пор никак не может примириться мое сознание…

Наконец гробы привезли. Подошла моя очередь. Я увидел перед собой сооружение из сырых, плохо оструганных досок невероятной тяжести и длины.

— Извините… Знаете ли… Моя мать небольшая старушка — невысокого роста, худенькая. Это же для штангистов…

— Метр девяносто. Все гробы, граждане, стандартные. Сегодня только метр девяносто.

— Мне не нужен гроб размером метр девяносто!

— Не нужен — отходи, не мешай другим.

— Что вы, что вы, я беру! Я только хотел сказать…

— Дома будете разговаривать. С покойной мамашей, хи-хи. Если берете — платите деньги[2].

Не буду рассказывать, чего стоило оцинковать этот невероятный гроб и какой он сделался тяжести, умолчу о том, где и как удалось найти человека, который может его запаять, — в последний момент выяснилось, что на самолет Степаниду Ивановну не возьмут, пока гроб не будет еще и запаян…

В одиннадцать часов вечера, вконец измочаленный, я все же приземлился в Москве. Мои сестры и брат Николай уже ждали меня в автобусе. Прямо с аэродрома, в ночь, они поехали в Олепино (пять-шесть часов для такого автобуса), а я отпросился у них домой спать, полагая выехать утром на своей машине и к двенадцати часам быть на месте.

Я мог бы появиться и позже, потому что час похорон зависел, в сущности, от меня. Но мне еще предстояло ехать в другое село, где чудом сохранилась действующая церковь, и привезти оттуда священника отца Сергия, худенького старичка с очень жиденькой, седой, желтоватой на вид косичкой…

Во все времена и у всех народов почиталась последняя воля умирающего. Правда, если пришли оккупанты, захватчики, варвары, установили террор, начинают творить разбой, то тогда, конечно, вряд ли можно надеяться на исполнение последней воли. Но у всех цивилизованных народов и во все времена последняя воля умирающего почиталась священной.

Да если бы и не было высказано Степанидой Ивановной ее последнее земное желание, то и без этого мы, ее дети, знали, что лежать она должна только в Олепине и что хоронить ее, глубоко религиозную, страстно верующую, нужно по церковному православному обряду, то есть, с ее точки зрения, по-человечески.

Разные существуют у разных людей представления о достойных человека похоронах. Древние славяне клали покойника в ладью и сжигали вместе с ладьей. Древние египтяне мумифицировали труп. Индусы (во всяком случае некоторые секты) предпочитали, чтобы тело было оставлено на расклевание птицам. Скажи такому, что его закопают в землю, он преждевременно умрет от тоски. Он считает, что птицы предпочтительнее червей, и лишить его желаемого им погребения было бы самой откровенной жестокостью, точно так же, как мне или вам сказали бы, что после смерти нас выбросят на помойку, где обычно копошатся вороны и бродячие кошки.

У нас в московской писательской организации свой обычай. Если умирает писатель, то в ресторане в Дубовом зале быстро убирают столики, за которыми мы еще вчера вечером гоняли чаи и другие напитки покрепче, сдвигают несколько столиков, устанавливают на них гроб. Вот уж поистине: «Где стол был яств, там гроб стоит…» После речей — от имени секретариата (если покойник важный), от имени парткома или просто дружеских — гроб выносят, пол подметают, столики возвращают на свои места, и вот уж свежий, вошедший в ресторан человек заказывает двести граммов водки и не подозревает, что всего час назад здесь происходил торжественный обряд прощания с человеком. Снуют официантки, звенит стекло, слышится несвязное бормотание.

Если покойник очень уж важный, то его выставят на сцене в Большом зале, где еще вчера был творческий вечер Аркадия Райкина, а завтра будут демонстрировать фильм с участием Брижит Бардо. Ораторы тут тоже будут рангом повыше, может, и сам Федин. Федина же, когда он умрет, скорее всего положат в Колонном зале (как, например, Фадеева), где — опять же вчера — выступал хор Пятницкого. И ораторы пойдут еще солиднее — от ЦК, от правительства, от Московского городского комитета партии.

Итак, вот обряд. Скажите кому-нибудь из ныне здравствующих членов СП: мы, мол, вас в церкви отпоем, когда умрете, — они возмутятся, запротестуют. И правильно. Это по отношению к ним была бы самая настоящая жестокость.

По всей России закрыты десятки тысяч церквей, но миллионы пожилых людей, которые хотели бы быть похоронены с их точки зрения по-человечески, остались и доживают свой век. И фактически миллионы ни в чем не повинных людей лишены элементарной возможности погребального обряда. Еще одна вопиющая жестокость, еще один «паек» в ряду других, бесчисленных и унылых.

Но у меня есть машина, и я полон решимости исполнить последнюю волю матери. Я поеду в село Снегирево и привезу оттуда отца Сергия, чтобы он свершил над останками Степаниды Ивановны православный погребальный обряд…

Войдя в свой дом, я увидел, что в нем полно народа, что гроб распаян и Степанида Ивановна лежит в переднем углу. Ну вот, летела на самолете (впервые), тряслась всю ночь на автобусе, а теперь, можно сказать, добралась до места. Четыреста последних метров проплывет на белых полотенцах, на мужицких плечах мимо нашего сада, мимо залога, мимо картофельника, где столько поползано на коленях, столько поковыряно, пошарено по холодной осенней земле озябшими, негнущимися пальцами, выбирая картошку, мимо ржи, еще не пошедшей в колос, краем горы, круто сбегающей к реке, до знакомых сосенок, про которые столько уж олепинских поколений говорят: «Все там будем».

Мы с Николаем тоже могли бы подставить плечи, но, кажется, сыновьям не полагается нести материнский гроб.

Когда появляется около гроба новый человек из близкой родни, с новой силой поднимаются всхлипывания и причитания. Кроме того, и удовлетворенный ропот прошелестел по пришедшим на похороны, когда я прямо из-за руля, прямо из четырехчасового полосатого мелькания возник на пороге под низкой притолокой. Приехал. Значит, теперь уж скоро. Долго ли на машине до Снегирева? Час в оба конца.

Не относится к делу, что, поехав ближней дорогой через лес (семь километров вместо двадцати), я не учел одного потного, как у нас говорят, местечка, замаскированного майской травой, и машина начала буксовать и увязла. Понадобилось полтора часа, чтобы я смог выбраться. Сначала пытался выехать сам, рубя ветви и бросая их под колеса, а потом, отчаявшись, сходил в ближайшую деревню за грузовиком, который меня и вытянул из трясины. Все это никак не относилось бы к делу, но все же возникла нехватка времени, нервозное состояние, что и повлияло в свою очередь на характер моего разговора с отцом Сергием, сделало меня более решительным и напористым.

Правду говоря, отец Сергий не отказался, когда я изложил ему свою просьбу. Но уже взяв свои принадлежности: крест, фонарь, ризу и книги, уже подойдя к открытой дверце машины, он спросил вдруг, не сомневаясь, впрочем, в моем ответе:

— А бумажка из области у вас есть?

[2] Хочу напомнить, что дело происходило в 1967 году. Теперь как будто, по крайней мере в больших городах, есть похоронные службы.