Похороны Степаниды Ивановны: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Знает ли кто из нас, где он умрет? Пошла еще новая мода умирать в больницах, а не в родных стенах. Правда, родных стен теперь почти не бывает, если говорить о больших городах, но все же бывают стены обжитые, хотя и казенные. Вокруг близкие люди, семья. За какие же прегрешения остаться в последний час одному в голых, унылых, перенасыщенных всеми предыдущими страданиями, болезнями и смертями стенах безликой и жуткой больничной палаты?

У Степаниды Ивановны в последние годы ее жизни получился следующий распорядок. На лето мы ее увозили в Олепино. Хоть и переиначенный во время капитального ремонта и потому чужеватый дом, но из окна, а тем более с лавочки или крылечка, если под руки выведем ее наружу, — привычное Олепино: липы, ветлы, колодцы и даже церковь. Ограду разломали на коровник, в самом храме мерзость запустения, корм для свиней, сырые овечьи шкуры, но этого Степанида Ивановна никогда уж не увидит за ее малоподвижностью (совсем отказала нога), внешнее же его обличье приемлемо для души, несмотря на то, что с одного угла безобразно задирается ветрами кровельное железо. Главное, что крест на месте, можно вздохнуть, можно перекреститься.

Высиживала она в Олепине как можно дольше, до Покрова, а потом волей-неволей надо было перебираться на зимние квартиры. Долго и с трудом усаживали ее в «Волгу» на переднее сиденье. Главная трудность состояла в том, чтобы заправить внутрь негнущуюся больную ногу. И хоть суха и почти невесома была Степанида Ивановна, все равно надо было кому-то высоко поднять ее в машине, ухватив под мышки, чтобы влезла нога, потом найти этой ноге удобное место и положение, а потом опустить на сиденье и саму пассажирку. И так уж до Москвы. Не выйти, не размяться, не переменить положения, только что поерзать на сиденье, стремясь облегчить онемевшие места. По-крестьянски терпелива была Степанида Ивановна. И то сказать, если вытерпела все предыдущие восемьдесят лет и три года, то четыре часа до Москвы перетерпеть можно.

Считалось, что в Москве она живет у меня. В сущности, так и было. Но три родных дочери в Москве и еще четвертая (первенец) в Минске определяли ее непоседливость и частые переезды с места на место. Погостить у Катюши, погостить у Клавдии… Дорога от Москвы до Минска не тяжела — только одну ночь проспать в поезде, притом в более удобном положении, нежели из Олепина до Москвы на переднем сиденье «Волги».

Об этом не принято говорить ни между собой, ни даже с самим собой, но все же мы понимали, что время подходит, и, возможно, каждый про себя гадал, где именно — в Олепине или в Москве — это произойдет. Хорошо бы в Олепине, потому что хоть на Луне умри Степанида Ивановна, а хоронить все равно повезли бы на наше родное сельское кладбище. Рядышком с Алексеем Алексеевичем, поближе к Алексею Дмитриевичу, к бабке Василисе, к Дмитрию Ивановичу, к Алене и Марфе и ко всем уж безымянным многоколенным родителям нашим. Да, чего бы лучше — в самом Олепине, в родном дому, не понадобилось бы никакого автобуса, никаких лишних выносов и перемещений (с шестого этажа по узким лестницам), — все просто и естественно.

Но Степанида Ивановна умерла в Минске.

В тот же вечер я выехал в этот город. В предстоящий день мне надлежало решить сложные задачи: купить гроб, обить его оцинкованным железом (но сначала раздобыть это железо), погрузить гроб в самолет и доставить в Москву. Там мой брат Николай подаст к самолету автобус, на котором и продолжится последнее путешествие Степаниды Ивановны от Москвы до Олепина.

Смерть нисколько не изменила ее. Она лежала чистенькая, беленькая, умиротворенная, как все старушки, которые отжили свое и угасли тихо, словно уснули. Смерть еще и расправит черты лица, снимет с него выражение озабоченности, ожидания, вопроса и всякую земную печать. Как ни странно, но только теперь, на покойных уж, неподвижных руках разглядел я ее золотое обручальное колечко, именно то разглядел в нем, что от стирок, жнитвы, от копанья картошки, от всяких иных работ за долгую жизнь колечко истерлось до бумажной почти тонины и до проволочной местами узости.

Сразу, как обычно, еще от дверей — подробности последнего часа, рассказываемые Клавдией, подробности, каких каждый день бывает хоть пруд пруди, но на которые никто не обращает внимания, поскольку дни проходят благополучно, но которые, случись что, тотчас превращаются в знамения, останавливаются и замирают навсегда, как застывает на экране кинокадр, если перестает стрекотать проекционный аппарат.

— Мама, говорю, тебе чего лучше, чайку или молочка? А она мне: «Хорошо бы топленого молочка-то…» Сам понимаешь, что нигде топленого молока не найдешь. Сделала ей беленого чаю. Позавтракала, захотела вздремнуть, я ей подушку поправила…

Забронировал место в самолете, договорился насчет груза. Я боялся этой канители, но в конце концов оказалось это самым легким из всех хлопот, не потому что легко достать билет на вечер того же дня, имея такой багаж, но потому, что остальные хлопоты превзошли самые мрачные ожидания. Возможно, на дальнейших страницах послышится неуместная в подобном случае фельетонная интонация, но что делать, если действительность иногда и правда похожа на бесконечный, скорее горький, чем смешной, фельетон. Во всяком случае ничего я тут не убавил и не прибавил, а рассказываю, как было на самом деле. Да еще надо учесть, что прошло время, стерлись некоторые подробности, улетучился гнев, которого в те дни, наверное, хватило бы разворотить полдержавы.

Мне никогда в жизни не приходилось бывать в бюро похоронного обслуживания. При виде магазина с вывеской «Похоронные принадлежности» я перехожу на другую сторону улицы. Но можно предположить, что в человеческом общежитии если и должен проявиться где-нибудь особенный такт, если не должно существовать дополнительных досадных проблем, если нужна где-нибудь автоматическая четкость в обслуживании, то в первую очередь здесь, в этой самой печальной, но, увы, и самой необходимой сфере обслуживания.

У нас в селе процедура известна. Тотчас появлялся Иван Васильевич, наилучший олепинский столяр, снимал мерку, и часа через два вносили в избу свежеоструганный крепкий сосновый гроб. Иван Васильевич давно и сам упокоился в гробу, так что не знаю, право, кто теперь за него исполняет эту скорбную обязанность.

Не знаю также, как протекает подобная процедура в других больших городах, ну, скажем, в Париже, в Копенгагене, в Вене или в каком-нибудь крохотном Заульгау возле Мюнхена. Но предполагаю, что родственники или близкие умершего человека просто набирают номер телефона соответствующего магазина, перечисляют все, что нужно для похорон, и к желаемому для них часу все это аккуратнейшим образом доставляется в указанное место.

Вспомнилось к случаю сравнительно недавнее еще соперничество двух провинциальных российских фирм в зубоскальском, но, что говорить, остроумном романе Ильфа и Петрова: «Разве „Нимфа“ кисть дает, туды ее мать? А глазурь?»

«Мне бы хоть без кистей, без глазури, все равно оцинковывать», — думал я, отправляясь за гробом для Степаниды Ивановны. Клавдия рассказала, как добраться до минского магазина похоронных принадлежностей, и я поехал туда ранним утром 11 мая 1967 года, то есть ровно полвека спустя после Великой Октябрьской революции[1].

Меня с первого взгляда неприятно поразила толпа перед дверями магазина и пустота в самом магазине. Опытное сердце сразу подсказывает, в чем тут дело. Проталкиваясь сквозь толпу, я заметил, как одна женщина писала что-то чернильным карандашом на ладони другой женщины. Скосив глаза, я успел схватить цифру — 78. Все еще не веря в катастрофу, я вошел в магазин и не увидел там ничего — ни людей, ни товара. Но и теперь, упрямо отказываясь верить в чудовищную действительность, я подумал, что гробами необязательно торговать на виду, наверно, они стоят в заднем помещении, а здесь только платят деньги и выписывают квитанции.

Робко я спросил у человека, показавшегося мне продавцом:

— Извините. Умерла мать. Надо бы гроб, но только…

— Гробов нет.

— Как нет? А как же хоронить, извините?!

— Гробы будут к часу. В порядке живой очереди.

Я метнулся на улицу к женщине, пишущей чернильным карандашом свои, можно сказать, астрономические для данного случая цифры. И вот даже в самых горьких и мрачных обстоятельствах может найтись неожиданный просвет. Перед магазином, к моей радости, к моему ликованию, оказалось две очереди: одна, очень большая (к которой и относилась увиденная мной цифра 78), — за траурными венками, вторая, гораздо меньше первой, — за гробами. Я, например, в этой очереди получился восемнадцатым. Было отчего ликовать. Успел услышать, что гробов привозят обычно не больше пятнадцати — двадцати. Значит, если я оказался бы семьдесят девятым, то мне пришлось бы стоять в очереди четыре дня. А теперь есть надежда получить гроб уже сегодня. Пусть за венками стоят по четыре дня. Венки мне без надобности. Ишь чего захотели, венков! Нет, мне бы самое простое, будничное — мне бы гроб из досок. И есть надежда, что я его сегодня куплю. Это ли не великая удача?! Мать умерла? Скорбь и горе? Горький комок со вчерашнего дня? Тихий, достойный разговор, соответствующий обстоятельствам? О нет, нет! Но радуйся, радуйся и ликуй, черт возьми, что будет тебе гроб к часу дня! Могло быть и хуже, задержись, приди на полчаса позже, как этот вон в кепке — широколицый, с голубыми покорными глазами, стоящий тридцать четвертым в очереди.

Откровенно говоря, проволочка была даже на руку мне. Потому что если бы сразу же, сейчас я получил гроб, то куда бы его повез? Мне ведь еще неведомо, где в таком городе, как Минск, можно обить гроб цинком, где этот цинк взять и как это все можно сделать. Ближайший час принес мне целую обойму (семь-восемь) горьких разочарований. Я заходил в какие-то мастерские, разговаривал с кровельщиками, жестянщиками, звонил на фабрики и склады, искал лудильщиков… И все это для того, чтобы убедиться: в столичном городе Минске оцинковать гроб практически невозможно. Я этим не хочу обидеть минчан, они тут ни при чем, и в других городах, даже столичных, включая Москву, выполнить эту задачу было бы, наверное, нисколько не проще.

Сдаваться мне было нельзя, отступать некуда, и я решился на отчаянный поступок. Я, что называется, легализовался и в ответ на истребительную очередь неудач выдал столь же энергичную очередь телефонных звонков. Петрусь Бровка, Петр Глебка, Максим Танк и Янка Брыль — лауреаты, депутаты, академики, влиятельнейшие люди республики подключились к операции «Гроб», чтобы помочь своему московскому собрату. Через час мне стало известно, что за дело взялся министр (уж не помню теперь, какого именно министерства), а еще через полчаса было велено, чтобы я ехал на базар, нашел там в дальнем и глухом углу будку некоего кустаря-одиночки, который — по личной просьбе министра! — сделает для меня все что нужно.

Между тем приближался час дня, и я должен был бежать в магазин за гробом. В уверенности, что гроб куплю (эта уверенность подкреплялась теперь высоким звонком к директору «Похоронных принадлежностей»), я остановил на улице пустой грузовик, договорился с шофером и приехал с ним к магазину.

Гробов еще не было. Шофер грузовика нервничал и все порывался уехать, но я ему хорошо заплатил, дав деньги вперед. Так что этот участок фронта как будто стабилизировался.

Минуты ожидания скрасились разглядыванием большой серой витрины, или, точнее сказать, стенда (фанера, обтянутая материей, на каких обычно вывешиваются фотографии передовиков производства). На этом стенде было написано: «Образцы памятников, изготовляемых по заказам населения». Меня удивило, что вся очень просторная доска (на ней могло бы уместиться образцов пятьдесят) была пуста, только в правом нижнем углу ее сиротливо висела тусклая фотография, изображающая унылую, серую, тупую, бездарную, безобразную бетонную тумбу. Господи, сделай как-нибудь так, чтобы на моей могиле не стояло такого памятника. И зачем вывешивать образец, если он один-единственный и выбирать все равно не приходится?

Я давно для себя установил, что весь народ уже несколько десятилетий живет по своеобразной пайковой системе, распространяемой на все без исключения стороны жизни. Заходя в магазин, человек покупает не то, что он хотел бы купить, а что есть в наличии. Выбор же, как правило, очень ограничен, если вообще возможен. Недаром же укоренилось в нашем быту слово «дают» вместо «продают».

В этом «дают» таится глубокий смысл. Всякий ведь понимает, что дают-то дают, но не просто дают, а за деньги. Но все же именно дают, как можно давать только при повседневном и жестком ограничении, как можно давать только паек, самый минимум.

[1] Недавно встретил — и задним числом привожу ее здесь — рекламу одного русского похоронного бюро в Париже. Она, на мой взгляд, дает представление о том, как все это происходит в других местах: «Бюро исполняет все заказы точно так, как они исполнялись и в России. При бюро имеется одежда на умерших. Русский фасон гробов. Монахини для чтения псалтыря. Заморозка и приемка умерших. Деревянные православные кресты на могилу. Отправка и приемка умерших во все стороны света. Заказы принимаются лично, по телефону, телеграфу, а равно через посыльных по всей территории Франции. Приём заказов на памятники. Специальные цены для соотечественников. Ночное дежурство».