Линия фронта: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Про тутошних не спорю, а я — не привык…

— Упрям же ты, сержант! Если каждый зачнет выбирать, где ему удобней, что будет?

— Ничего не будет, кроме выгоды. Отдыхать, так с комфортом. Здесь, что ли, привалимся?

Янкин внимательно окинул взглядом лесную гущину, но всюду было одинаково хорошо, прохладно и немного сумрачно, и трудно было отдать предпочтение какому-то определенному месту. Он глубоко подышал, видно было, что об отдыхе он до последней минуты вовсе не думал, но вот выпало поддержать разговор, и он решительно повел головой вдоль просеки:

— Можно. Где стал, тут и стан.

— И напрасно. Во-первых, нужен водопой, во-вторых… Эх, Янкин, не дорос ты! Прошел населенный пункт и не обратил внимания, что жильцы в юбках!

— Как язык поворачивается! После того что люди перенесли…

— По-ошла писать губерния… — сказал Наумов и оборвал фразу, поняв, что затеял разговор, неприятный для Янкина, что иссеченный взрывом Янкин, о сердечной сумятице которого сержант знал, не мог поддержать такое балагурство.

Евгений рассеянно слушал бойцов и был рад, что они бодры, что все складывалось хорошо и по времени группа успевала в назначенный квадрат. Он первым перескочил ручей, вышел на травянистую колею, подождал, пока перебрались саперы с тяжеленными мешками на плечах; лесная дорожка держалась ручья и пропадала за поворотом, где нависали над ней, как шалаш, две надрубленные лесины. Евгений повел группу по неожиданно обнаруженной дороге.

За поворотом саперы встретили кучку партизан, которые вели пленных. «Попались, гады…» — злорадно подумал Евгений, но, по мере того как пленные приближались и Евгений всматривался в их лица, злорадство его рассеивалось. Пленных было двое, они покорно плелись со связанными руками, у переднего волочился по пятам рваный, с вывернутой грязной подкладкой рукав. Вероятно, оба не сомневались в своей судьбе, обреченность проступала даже в их походке.

— Куда ведете? — спросил Крутов, остановившись.

— В штаб.

Вероятно, ответ конвоиров был понят пленными, потому что лица их посветлели. В штаб — значит, не будут расстреливать! И все-таки это были уже не те пленные, каких видывал не так давно Евгений на Кавказе, не говоря уж об Украине. Те были бравыми вояками, эти же — мокрые куры; в их глазах застыло безразличие, они не чувствовали ничего, кроме удручающей покорности и боязни расправы над ними… И даже после того как поняли, что жизнь в безопасности, на их лицах осталось вместе с робкой радостью и сомнение, как будто освобождение от войны не составило им особого удовольствия.

— Рады небось? — спросил Евгений у конвоиров, и те поняли, что речь шла о немцах.

— А чего им, отвоевались, — благодушно ответил пожилой партизан с красным косячком на потертой ушанке.

Саперы угостили партизан куревом, те с охотой дымили. «С этим у нас туго», — пояснил опять же пожилой конвоир. Дали цигарки и пленным, они с жадностью затянулись.

— Гитлер капут? — спросил Наумов.

— Капут, капут… — в два голоса заверили пленные.

Крутов вглядывался в моложавые лица немцев, видел, что они не старше, а возможно, моложе его. «Юнцы, — думал он, — а какой в их представлении Гитлер? Мудрый и решительный?.. Тупой и глупый?»

Саперы коснулись боевых действий, и партизаны тут же выложили новости, сообщили об успехах своего отряда и регулярных частей, и Евгений диву давался, как срабатывал лесной телеграф: партизаны знали то, о чем Евгений еще не слышал, до них уже донеслось, что советские танки подошли к Острошицкому городку, а передовые отряды наступающих соединений завязали бои на северо-восточной и северной окраинах Минска.

— Откуда вы знаете? — не сдержался Крутов.

— Ходили на связь… Танкисты Бурдейного там.

И партизаны, и саперы, и сам Крутов знали, что участвуют в успешной наступательной операции, но никто из них не представлял истинного масштаба этой операции и не мог представить, какое катастрофическое поражение терпела в Белоруссии фашистская армия, они не могли еще знать, что в самом центре германского фронта образовалась брешь в четыреста километров, заполнить которую в короткие сроки командование вермахта не имело сил.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Наступление в Белоруссии привлекло к себе все помыслы и устремления лагерных пленниц. Их возбуждение было так велико, что случай с Зырянским, о котором и сам переводчик предпочитал не распространяться, прошел как будто незамеченным со стороны администрации. Но это только казалось, многие, и прежде всего Сима и Аня, отлично понимали, что в иные времена покушение на переводчика не прошло бы даром; Теперь же администрация ограничилась назидательными беседами и легкими наказаниями; казалось, тюремщики выжидали. Надзирательницы и охранники все чаще и озабоченней толковали о наступлении Советов и уже совсем в других тонах судили о значении для фатерланда Румынии, на территорию которой с начала апреля вступила Красная Армия; скептически упоминали высадку англо-американских войск в Нормандии и почти с открытой усмешкой высказывались о чуде, долженствующем якобы спасти великую Германию, принести ей выигрыш в войне. Это была неприкрытая бравада, лагерный персонал потерял уверенность в себе, особенно охранники — в большинстве пожилые, некоторые из них позволяли себе отпускать довольно фривольные шуточки в адрес самого фюрера. Разумеется, показная болтливость охранников и надзирательниц не исключала слежки за каждым шагом заключенных; и это в то время, когда даже оберштурмфюрер Зейсс, всегда важный и недоступный, заговаривал с русскими женщинами. Впрочем, не это беспокоило Аню, она неотступно думала о Зырянском, именно от него в данном случае исходила наибольшая угроза; где-то в Анином подсознании жили опасения, связанные с Киевом, и не последнюю роль в этом играл все тот же переводчик, киевлянин. Он непроизвольно вызывал в ее памяти пережитое… Прошлую ночь Аня во сне видела Киев, свой дом и покойную мать; увидела во сие Евгения, отступавшего от самой границы и застрявшего в Киеве — это случилось перед гестаповской облавой, когда ему негде было ночевать; она привела его, голодного скитальца, к себе. С большим риском — она служила тогда в канцелярии Эбенгардта…

Утром она вспоминала сон: как давно все было!..

Аня чувствовала на себе внимание Зырянского, это беспокоило ее, заставляло думать о завтрашнем дне. Она лучше других понимала, что некоторое панибратство надзирателей — это просто заминка, выжидание, рожденное растерянностью, что главные события впереди. Ближайшие дни подтвердили это. Попытки администрации эвакуировать лагерь и отказ в предоставлении лагерю транспорта, занятого перевозкой войск, только подлили масла в огонь.

— Что ж теперь? Погибать? — шумела в торфянике крикливая, несдержанная Дудкина, женщина лет сорока, на с кем не дружившая. Вопрос ее был адресован благодушному на вид охраннику, которого за лающий голос заключенные окрестили Барбосом.

— Капут… — перекосил рот Барбос.

— Тебе капут! — взвизгнула Дудкина.