Цена золота. Возвращение: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Если вы поторопитесь, у нас будет шанс снова свидеться! — прервал его Павел. — В добрый час!

Он никаким преемником не был — ничего великого не унаследовал, разве что отцовское богатство. Никто никогда не требовал, чтобы он стал вождем… Но случилось так, что он остался жив среди стольких смертей; что сила и хитрость его рода, получившие столь трагическую закалку в его душе, сделали его спокойным и быстрым на решения, мудрым и суровым, и, по крайней мере, все еще — недосягаемым. Иной раз ему хотелось верить, что он рожден под счастливой звездой; что какая-то неземная, недоступная человеческому уму сила его бережет; но трезвый рассудок тотчас ему напоминал, как он запирал дверь за дверью в своем родном доме; как задыхаясь бежал к Тымрышу; как набивал карманы собственным золотом, будто вор; как сегодня его дважды застрелили — на мосту через Марицу и в то же время на бахче; как вываляли здесь, на полу. «Мой френч!» — вспомнил он и перевернул рукав. На локте было пятно — жирное и грязное. А спина, наверное, и того хуже. Но важно, что там, внизу, он больше думал о френче, чем о смерти. А это уже неплохо! Это, наверное, что-то значило.

— Ну и отделал же ты меня, — сказал он человеку, державшему фонарь. — Довел до… Но тебе везет…

Он не услыхал оправдания и только тут сообразил, что перед ним не корчмарь, а судья. Он все еще был здесь, держал фонарь и смотрел на него.

— Да ты долго здесь будешь?.. — и осекся, поняв, что слова его звучат так, будто они по-прежнему обращены к корчмарю. — Ну, мой молодой друг, — и распахнул объятия; и шагнул вперед; и почувствовал прикосновение мягкой бородки; и слезу на ней почувствовал; и стиснул зубы, чтобы не прорвалась непривычная для него нежность. Похлопывая юношу по спине, Павел почувствовал и костлявую лопатку, и замасленную ткань. — Поторапливайся! — вполголоса, доверительно добавил он.

— А мой постоялый двор уже не будут жечь? — спросил его в эту минуту корчмарь.

— Что? — повернулся к нему Павел.

— Виноват. Не стреляйте, сударь! Вы умный, вы правы, и все будет так, как вы скажете. Но мой постоялый двор…

— Ты опять за свое?

— Виноват. Все, что имел, отдал за него… И дом, и землю… Двадцать пять золотых наполеондоров. Во — сколько!

Он и впрямь был грузен. Павел только сейчас по-настоящему рассмотрел его. И крепок — из тех корчмарей, что запросто вышвыривают за дверь пьяниц и легко рассчитываются с неплательщиками. Даже непонятно было, как он позволил с собой расправиться. До следующего приступа его необходимо было обезвредить. Павел вытащил записную книжку. Перелистал ее, нашел чистую страницу, сказал:

— Послюни большой палец! Нет, не спрашивай зачем! Вот тебе карандаш, потри им как следует… Так. Теперь прижми к бумаге! Считай.

Корчмарь проделал все, что было велено, набычившись, словно готовый боднуть. И поднял голову только тогда, когда на столе зазвенело золото. Павел отсчитывал стоимость постоялого двора.

— Здесь двадцать два! С теми, что на полу, — двадцать пять. Судья подпечатает договор. Так-то, хозяин. Поджечь трудно, отобрать легче… А может, уйдешь, а? Там, где я, и пожару вспыхнуть недолго…

— Не прогоняйте меня, господин Хадживранев, — взмолился корчмарь. — Пусть сначала уйдут бандиты, тогда… — Он уже накрыл ладонью монеты и глазами искал другие, раскатившиеся по полу.

Муфтий в нетерпении дожидался у дверей. Судья как будто не одобрял поспешной сделки и с неохотой взял листок.

— До свидания, — сказал Павел. Объясняться было некогда.

Оба кивнули. Заскрипели ступени лестницы, подпрыгивая поплыл фонарь. Длинные черные ноги судьи уже ступали по светлому пятну, бежавшему по двору. Мягкая зеленая травка вырастала в этом пятне все дальше и дальше от дверей — свежая, молодая, будто никто никогда по ней не ходил. Потом свет уперся в неприступные ворота. Они отозвались человеческими голосами — предугаданными, знакомыми Павлу словами.

Рука одного из арнаутов щелкнула засовом и отдернулась. Круг света искривился, втянутый черной щелью. Вот щель поглотила фонарь, людей, голоса. Теперь будет тихо — до тех пор, пока те не захотят увидеть убитого. После этого приступа полагается еще одна передышка — пока не явятся обещанные судьей офицеры.

Павел оглядел неясные фигуры в углах корчмы.

— Хозяин и торговцы — на верхний этаж! Девушку — в подвал!

Сам он тоже собирался спуститься туда, сшибать тени с дувала. И вглядываться, вслушиваться в ночь, сквозь каменные щели, чтобы не упустить ту минуту, когда стрельба начнет удаляться.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Подвал был разделен на три части.

Лестница вела в темноту средней части, в кислые пузатые запахи невидимых бочек. Она была у ног Павла, крышка была открыта, но он медлил спускаться.

В левом закуте, казалось, лежали вповалку овцы.

— Иди туда! — сказал Сефер Марине, не глядя в ее сторону. — Сиди на месте.

Она шагнула и тут же споткнулась о мешок, набитый овечьей шерстью; споткнувшись, схватила Сефера за руку, но он отпрянул и повторил: «Иди туда!» еще строже, чем раньше, и в то же время смущенно. Словно он что-то нарушил — то ли запрет своей веры, то ли долг перед господином. Тогда и она смутилась, и, казалось, все вокруг смутилось, даже выстрелы на некоторое время смолкли; они грянули лишь в ту минуту, когда Марина уже устраивалась на мешках, когда Сефер побежал, чтобы открыть ответную стрельбу.

Сейчас, притихшая, она сидела среди запаха отары и смотрела в дальнее правое крыло, где арнаут метался от окна к окну. Яснее всего она видела его в момент выстрела, когда огонь пистолета вспыхивал и превращал его голову в белой чеплашке в черный силуэт. Потом все гасло, все исчезало, и оставались лишь узкие смутные щели в камне, забранные темными решетками.

На верхнем этаже решетки на окнах были деревянные, а здесь, у самой земли, мастера вмазали в камень железо. Здесь уже не было ни неба, ни звезд, как там, наверху; небо и звезды остались за высоким, крытым черепицей дувалом. Дувал сливался с мраком, и только стрельба тех, кто пытался через него перебраться, показывала, как он высок. Будто черепица вспыхивала и гасла там, а не выстрелы; черепица издавала стон, а не тень, которая, скорчившись, шмякнулась во двор; и вскрикнул вовсе не тот, кто остался лежать животом на дувале — голова и руки во двор, ноги по другую сторону. Когда выстрелы смолкали, он исчезал во мраке, чтобы явиться вместе с вспышкой, мотаясь то вправо, то влево, то вперед на свет, то назад во мрак, намертво сжатый каменным капканом окна.