И снова:
— Зовут тебя как? Люди как прозвали? Скажи, я свечку поставлю…
— Алёнушка…
— Алёнушка… Ты плачь, Алёнушка, плачь… Плачь!
Но я молчала. Даже когда сверху посыпалась земля, я молчала.
3
Возле печи шептались.
— Третий день молчит. И не шелохнется. Вот взяла бы тряпку, да по харе ей.
— Запади, старая. Чего с утра занялась? Не вишь — тяжко ей.
— А чего тяжко-то? А мне не тяжко? Хлеб на её изводим, а пользы никакой.
— Тот уж она тя объела. Того и гляди схудаешь. Девка, может, хворая, а ты её коришь.
— Тоды к Причалихе её веди, пущай излечит хворь енту.
— Причалиха что, токмо нутряну хворь извести может, а тут явно бес сидит. Не, Причалиха не смогёт. К отцу Кирьяну нать, он ейного беса быстро сладит.
— Так веди к отцу Кирьяну. Шо, так и станем на её смотреть?
Старик поднялся с лавки, подошёл ко мне. Совсем седой. И борода по грудь. А лицом добрый. Где-то я видела это лицо. Где?
— Слышь, милая, ты на ноги-то подымайся. Сведу тя к отцу Кирьяну, он те враз излечит.
Я встала. Сидеть ли, стоять ли, идти — какая разница? Земля всё равно давить будет, потому что тяжёлая — я знаю, я чувствую. Я видела.
Старик взял меня под руку, подвёл к двери, положил ладонь на затылок, нажал, пригибая… Солнце… Солнышко…
— Вот, батюшка, глянь…
Жёсткие пальцы тронули лоб, оттянули нижнее веко, очертили крест перед глазами. Голос утробный коснулся слуха:
— Благодарим тя, поём, славим и величаем крепкую, и великолепную силу державы власти твоея-я-я…
Губы шевелятся… будто спешат куда-то. Спешат? Меня заколотило: спешат?
— Нет в ей беса.
— Как же нет, батюшка? Ты лучше глянь.
— Да гляжу, — и уже мне. — Слышь меня, девка? Отвечай!
Я прошептала:
— Слышу…
— Бает, — удивлённо протянул старик. — Надо ж, трое дней молчала…
— Ступай. Да боле с пустыми заботами не приходи.
Старик засуетился.