Сфинксы XX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Нечто подобное пришлось пережить американскому вирусологу Солку — создателю одной из первых вакцин против полиомиелита. Вакцина, предложенная Солком, представляла собой взвесь убитых формалином вирусов. Солк, подобно Дженнеру, сразу же стал знаменит, однако история с БЦЖ повторилась… Фирма, заинтересованная в прибылях, без ведома ученого сократила сроки обработки возбудителя, чтобы увеличить выброс на рынок спасительной вакцины. И прививки стали приносить смерть. Как и в случае с БЦЖ, это на несколько лет затормозило внедрение прививок против полиомиелита в медицинскую практику.

Наука, преодолевая трудности, терпя временные поражения, всегда в конце концов выходит победительницей. Посмотрите на список побежденных болезней и постарайтесь представить, сколько труда и надежд, разочарований и ошибок, подлинного героизма, неудач и подвигов кроется за каждой такой победой. Создание каждой вакцины — это волнующая повесть. Почитайте Поля де Крайфа «Охотники за микробами», А. Шарова «Против смерти» или Г. Глязера «Драматическая медицина», познакомьтесь с жизнью Пастера, Мечникова, Минха, Мочутковского, Заболотного. Подумайте о том, что люди, создающие вакцины, все время имеют дело со смертоносными невидимыми микробами. Они держат их в руках, они должны знать их характер.

Вот Пастер, насасывающий ртом с помощью простой стеклянной трубочки слюну бешеной собаки. Вот Заболотный и Савченко, сознательно заражающие себя холерой, чтобы проверить эффективность созданной ими вакцины. Вот Минх, Мечников, Мочутковский, прививающие себе возвратный тиф, чтобы изучить болезнь. Вот саратовский профессор Берлин, умирающий от чумы, которой заразился во время работы в лаборатории. Вот письмо доктора Деминского: «Джанбек, д-ру Клодницкому. Я заразился от сусликов легочной чумой. Приезжайте, возьмите добытые культуры. Записи все в порядке. Остальное все расскажет лаборатория. Труп мой вскройте, как случай экспериментального заражения человека от сусликов. Прощайте. Деминский».

Сколько хладнокровия и любви к людям, сколько простоты, мужества и отваги!

Имена героев науки можно перечислять бесконечно. Но среди микробиологов, инфекционистов, иммунологов их особенно много. Их подвиги особенно благородны, потому что несут человечеству здоровье, сохраняют жизнь тысячам людей.

Инерция мышления

Что может быть подвижнее мысли? Что может столь резко менять свое направление, доказывая безынерционность? В одно мгновение мысль может оказаться у каналов Марса, в глубинах океанов на Земле, промчаться по картинам жизни динозавров и унестись на сотни лет вперед. И вместе с тем задумались ли вы, что мы привязаны к привычным мнениям, суждениям, понятиям?

Что может быть бурнее и безынерционнее, чем мысль писателя-фантаста! Фантаст легко придумает, как при помощи анабиоза законсервировать человека на века и тысячелетия. Легко может заключить планету в ракету или переделать планету в ракету и погнать ее в другую галактику. Фантаст может создать мужчину из хлора, кремния и плавиковой кислоты и соединить с женщиной из водорода, кислорода и воды. Нет преград для мысли фантаста. Она мгновенно меняет направления. Но… Мысль фантаста почти всегда привязана к современным знаниям, современным успехам науки. И без инерции она меняет направления лишь вслед за новым научным достижением.

Вспомним Жюля Верна. Какие сногсшибательные идей! И на Луну, и под воду, и в воздух. Но все эти достижения все-таки из того, что было известно науке. На Луну — из пушки, под воду уходит электрический корабль, в воздухе либо воздушные шары, либо корабли, похожие на морские лайнеры того времени.

Ему не пришла и не могла прийти в голову идея ракеты. Даже писателю-фантасту трудно оказаться фантастичнее науки. Трудно преодолеть инерцию привычного. И все-таки это случается. Вспомним Савиньена Сирано де Бержерака — поэта, драматурга, бретера, солдата, философа. Дуэлянт, храбрец, вольнодумец. Хочется написать про него все. Он ненавидел чванство, тупость… Сирано, ударившись в фантастическую утопию, предложил еще в первой половине XVII века добираться до Луны на колеснице, начиненной ракетами. Фейерверк должен толкать колесницу. У Сирано мысль оказалась сильнее инерции.

А вот у ученых? Есть ли она? И если есть, нужна ли она, инерция мышления?

Да, есть и в науке. Это и хорошо и плохо. Хорошо потому, что дает опору для исследования природы дальше и глубже. И именно инерция заставляет критически относиться ко всему новому, непривычному, требуя бесспорных доказательств правоты этого нового. Именно инерция мышления помогает разрушать необоснованные научные спекуляции. Иногда грандиозные и вредные спекуляции. Не без участия инерции мышления разлеталась в пыль теория, опровергающая ведущую роль генов в передаче наследственных признаков, целый ряд спекулятивных теорий медицины и методов лечения: например, лечения микробной болезни дизентерии сном.

Инерция мышления может и ослепить ученого, лишить его объективности, заставить отвергать новое, несмотря ни на что. В этом, пожалуй, самое большое зло инерции научного мышления. И если бы меня спросили: «Чего в ней больше — зла или добра?», я бы ответил: «Все-таки зла». Ученый опирается на установленное ранее, но вовсе не должен следовать ему слепо и безрассудно. Ученый идет одним научным путем, но вовсе не должен считать все другие пути бесплодными. Ученый уважает и даже преклоняется перед авторитетами прошлого, но вовсе не должен считать их мнение абсолютным и для наших дней. Благодаря инерции мышления хирурги, несмотря на блестящие результаты венского акушера Игнаца Земельвейса, продолжали еще 20–30 лет мыть руки не до операции, а после, чтобы отмыть кровь. Именно благодаря инерции мышления кибернетика осуждалась как идеалистическое мракобесие. Именно благодаря инерции мышления многие ученые держатся за какую-нибудь догматическую цитату, отбрасывая кажущийся на первый взгляд нелепым, противоречащим здравому смыслу, а точнее, неожиданным результат эксперимента.

Часто поступательное движение вперед требует отбросить старое, привычное понятие или распространить его на совершенно необычные новые явления. И вот тут-то как злейший враг научного прогресса выходит на сцену она, инерция научного мышления. Выходит и запирает те каналы нашей мысли, в конце которых и лежит долгожданный ответ. Мысль не течет по этому каналу, так как у входа, у истока стоит привычное «невозможно» или «еще великий Пастер показал…».

Последние годы XIX и первые годы XX века были годами триумфа молодой микробиологии и молодой иммунологии. Это были годы «охотников за микробами», как назвал ученых того времени Поль де Крайф — автор известной книги с таким названием. В эти годы иммунитет, как волшебный «Сезам, откройся!», открывался все новою добротой к людям. Уже научились делать прививки против бешенства, сибирской язвы, готовятся вакцины против холеры, туберкулеза, детей спасают от дифтерии, вводя им противодифтерийную иммунную сыворотку. Слово «иммунитет» звучит как спасение. Иммунитет — это невосприимчивость к заразным болезням. Иммунитет — это защита от микробов. Иммунитет — это клетки, пожирающие болезнетворных возбудителей, и антитела, которые появляются в крови, чтобы разрушать все тех же возбудителей и их яды.

Среди триумфов открытий все новых способов создания иммунитета против вновь открываемых микробов остаются незамеченными несколько ученых, которые шагают не в ногу, которые увидели нечто другое. Они разглядели второе лицо иммунитета. Они увидели, что иммунитет не всегда друг. Он может быть к врагом.

Мало кто обратил внимание на этих ученых в то время. Осмысливание добытых ими фактов пришло позже, уже в наши дни. А в те годы инерция мышления несла всех по руслу создания иммунитета против инфекционных заболеваний. И они были правы: инфекции в те годы были главным злом человечества. И все-таки несколько исследователей преодолели инерцию и уже тогда сорвали маску со второго лица иммунитета.

А ведь инерция действует до сих пор!

Обратитесь с вопросом к вашим знакомым и друзьям, даже биологам или медикам. Спросите их: «Что такое иммунитет?» Я проводил такой эксперимент и в девяти из десяти случаев получал примерно такой ответ: «Это невосприимчивость к инфекционным болезням». Больше того, так по инерции до сих пор пишут в учебниках. Боюсь, что и вы, дорогой читатель, так ответите на этот вопрос. Тем более если вы прочитали предыдущие главы. Ведь именно это я в них и написал. Но обратите внимание на даты — такое понимание иммунитета выкристаллизовалось в конце прошлого века. С тех пор иммунологами проведена бездна наблюдений, сделано много открытий. Древо их науки дало десятки прекрасных плодоносных побегов, не имеющих отношения к инфекциям. А инерция мышления действует. И даже в медицинских институтах продолжают учить студентов, что «иммунитет — невосприимчивость к инфекционным болезням». Инерция мышления действует.

Трактовать иммунитет только как способ защиты организма от возбудителей инфекционных болезней в наши дни непростительная инерция мышления. И не безобидная. Если так думает неспециалист — это всего лишь заблуждение. Если же так пишет автор книги об иммунитете или преподает педагог — это уже не просто заблуждение, это невежество. Автор или педагог усугубляют инерцию научного мышления, запирая продуктивные каналы мысли своих читателей или слушателей. Это непростительно. Ведь прошло больше 70 лет с тех пор, как эти каналы впервые были открыты учеными — бельгийцем Жюлем Борде и русским Николаем Чистовичем. Это произошло в самые последние годы прошлого столетия. Оба молодых ученых работали тогда в Париже, в Пастеровском институте, в лаборатории Ильи Ильича Мечникова.

Им выпала честь победить инерцию мышления. Большинство исследователей были увлечены изучением иммунитета против микробов.

Обнаруживались возбудители все новых и новых болезней. Изучались механизмы невосприимчивости к ним. Создавались вакцины.

И вот среди этого захватывающе интересного потока исследований 28-летний Жюль Борде задумывается… Он задумывается над проблемами иммунологии, но без особой связи с микробами и невосприимчивостью к заразным болезням. Жюль Борде ставит вопрос наперекор инерции научного мышления.

Вопрос: вырабатываются ли антитела только в ответ на введение бактерий и бактерийных токсинов? Или они появляются в крови и после попадания в организм немикробных клеток, например после попадания чужеродных красных кровяных шариков — эритроцитов?

В предыдущей главе был описан опыт введения кролику холерного вибриона. В ответ в крови животного появились антитела, склеивающие, а затем и растворяющие холерного вибриона. Ни с какими другими микробами антитела не взаимодействовали. В 1898 году Жюль Борде сделал точно такой же опыт. Только ввел кролику не микробные клетки, а эритроциты из крови барана. Через несколько дней сыворотка крови кролика стала склеивать и растворять эритроциты барана. Именно барана! И только барана! Эритроциты других животных, в том числе и человека, чувствовали себя в иммунной кроличьей сыворотке великолепно. Там были строго антибараньи антитела. Если вводить кролику человеческие эритроциты, появятся антитела античеловечьи, то есть эти антитела склеивают и растворяют только человеческие эритроциты и никакие другие. Специфичность как и в отношении микробов.

Одновременно Николай Чистович описывает появление антител в крови животных после введения им под кожу или в вену тоже немикробных и даже неклеточных, конечно, чужеродных белковых веществ. А именно — белков кровяной сыворотки. Поставим точки над «і»: он иммунизировал животных бесклеточной частью чужеродной крови — сывороткой. После этой акции Чистович обнаружил в организме своих животных антитела против введенной сыворотки. Эти антитела, прибавленные к чужеродной сыворотке, вызывали укрупнение ее белковых молекул, их склеивание. А говоря проще, возникало помутнение прозрачной сыворотки. Феномен назван преципитатией, то есть осаждением. А антитела названы преципитинами. Они тоже строго специфичны. Введите кролику человеческую сыворотку — получите преципитины, реагирующие только с ней. Введите мышиную — получите антимышиные, антисывороточные преципитины.

Еще в конце прошлого века было показано, что иммунитет — это борьба не только с микробами. Это борьба против различных — а вернее, любых — агентов чужеродного, но обязательно биологического происхождения. Организм начинает бороться, начинает вырабатывать оружие против всего чужеродного, что попадает в его внутреннюю среду. И в конце концов какая разница ему, организму, что этот чужеродный агент несет в себе: холерное, тифозное, гриппозное начало или чужую кровь, чужую ткань, чужие белковые вещества, пусть и не вызывающие определенных болезней. Организм борется со всем чужим, что в него попадает. А средства борьбы почти всегда одни и те же. Эти-то средства и являются основой иммунитета, как инфекционного, так и неинфекционного, того, который нас сейчас интересует больше всего.

Жюль Борде, Николай Чистович и их учитель Мечников как раз и являются создателями неинфекционной иммунологии, о которой пойдет в основном речь и благодаря которой могли появиться сфинксы XX века.

Подчас открытие нового явления выглядит случайностью, «свалившейся с неба», или, как любил говорить Флеминг, удачей, «залетевшей в окно». Не случайно ли Пастер открыл метод получения вакцин? Счастливой случайностью объяснял Кальметт свой успех в создании туберкулезной вакцины.