Есть ли будущее у капитализма?: читать начало книги онлайн

В рамках этого общего инфляционного процесса наиболее образованный сегмент общества получает все большую часть дохода (по крайней мере, так было в США с 1980-х годов). Однако надо быть очень осторожным при превращении этого конкретного исторического периода в универсальную модель, подходящую для любого места и времени. Тем, кто в инфляционной конкуренции за дипломы оказался на ведущих позициях, повезло несколько раз: [а] они были в относительной безопасности, когда началось технологическое замещение, ударившее сначала по остаткам хорошо оплачиваемого ручного труда, потом — по низкооплачиваемой офисной работе; [б] разница в качестве труда между представителями различных уровней образовательной иерархии очевидным образом увеличилась. Лишь немногие замечают, что закручивание инфляционной спирали в образовании привело к возрастающему отчуждению и небрежному отношению к труду среди тех студентов, кто не находится на ведущих позициях в конкурентной борьбе, а потому вынужден учиться дольше, не приближаясь при этом к элитарным рабочим местам. Инфляция дипломов и медленное продвижение по службе — симптомы этого процесса. Есть достаточно свидетельств — из этнографических исследований подростков и молодежной культуры (а в особенности — молодежных банд), — что увеличение сроков нахождения в образовательных учреждениях приводит к усилению отчуждения от официальных стандартов «взрослости» (Milner 2004). Первые молодежные банды появились в начале 1950-х, когда молодые выходцы из рабочего класса впервые были вынуждены оставаться в школе вместо того, чтобы идти работать; и их идеология была отчетливо «антишкольной» (Schneider 1999; Cohen 1955) — В этом источник оппозиционной молодежной контркультуры, которая широко распространилась и среди меньшинства, принадлежащего к бандам, и среди большинства, которое приняло их антиобщественную позицию. Сегодня наниматели жалуются на то, что на рабочие места в нижней части сектора услуг с трудом можно найти надежных, сознательных работников. Но причина этого не столько в неспособности массового среднего образования привить хорошие технические навыки (для того, чтобы приветствовать клиентов или развозить посылки по нужным адресам, едва ли необходимо освоить математику и естествознание на уровне выше среднего), сколько повсеместная отчужденность от непрестижного и низкооплачиваемого труда чернорабочих. Инфляционная система массового школьного образования провозглашает своим ученикам, что она открывает им путь к элитарным вакансиям и карьерам, а в итоге выбрасывает большинство из них в экономику, где единственно доступным для них оказывается именно такой неквалифицированный, ненадежный, занудный, мелочный труд (если, конечно, не обойти в конкурентной борьбе 80 % своих сверстников). Так удивительно ли, что растут отчуждение и антисоциальные проявления?

Казалось бы, совершенно очевидно, что основным механизмом повсеместного расширения образования наших дней служит инфляция дипломов, однако осознанию этого процесса мешает сильнейшая психологическая защита — практически «подавление» по Фрейду. В данном случае идеализирующим и подавляющим агентом, «Сверх-Я» мира образования, является господствующая технократическая идеология. Официальная аргументация всем знакома: в эпоху роста науки и техники возрастают требования к технической грамотности работников, неквалифицированный труд уступает место сложному и высококвалифицированному труду, а современные виды работы требуют непрерывного переобучения и наращивания уровней образования. Тридцать лет назад в книге «Дипломированное общество» (Collins 1979) я собрал доказательства того, что возрастающие требования к дипломам определяются вовсе не техническим прогрессом. Большинству технических навыков — включая самые сложные и передовые — люди обучаются на рабочем месте или при помощи неформальных связей. Бюрократические образовательные учреждения в лучшем случае пытаются кодифицировать и стандартизовать профессиональные навыки, появившиеся где-то еще. В новейших исследованиях отношения инфляции дипломов к техническому прогрессу (Collins 2002; Brown and Bills 2011) я не обнаружил ничего, опровергающего мои выводы 1979 года. Верно, что для небольшой доли специальностей требуется получение научного и технического образования, но не они являются причиной масштабной экспансии учреждений образования. Невероятно, чтобы в будущем большинство людей стало учеными и высококвалифицированными техническими специалистами. На самом деле, в богатых странах число рабочих мест увеличивается главным образом в сфере низкоквалифицированных услуг — там, где наемные работники все еще дешевле, чем автоматизация (Collins and Dorn 2011). В современной экономике США один из наиболее активно развивающихся секторов — тату-салоны (Halnon and Cohen 2006). Там рабочие места, не требующие высшего образования, это малый бизнес с низкими доходностью и зарплатами (и потому пока ускользающий от контроля корпораций), и занимаются тату-салоны производством и продажей символов отчуждения от господствующей культуры.

Хотя инфляция дипломов об образовании оправдывается ложными идеологическими представлениями о том, что чем больше образования, тем больше равенство возможностей, больше высокотехнологичной экономической деятельности, больше хороших рабочих мест — все же массовое образование до некоторой степени решает проблему технологического замещения среднего класса. Инфляция дипломов помогает поглощать избыточную рабочую силу, удерживая все большее число людей от выхода на рынок труда. А если студенты еще и получают финансовые субсидии — либо непосредственно, либо в виде дешевых (и в конечном счете невозвращаемых) кредитов, — то система массового образования фактически действует в качестве механизма распределения скрытых социальных пособий. В странах, где меры всеобщего благосостояния идеологически непопулярны, миф об экономике знаний оправдывает и исподволь поддерживает немалую долю социального перераспределения. Добавьте сюда миллионы преподавателей начальных, средних и высших школ, а также административных сотрудников — и можно сказать, что скрытое кейнсианство образовательной инфляции практически держит на плаву капиталистическую экономику.

До тех пор, пока образовательная система может хоть как-то финансироваться, она функционирует как скрытое кейнсианство: завуалированная форма социальных пособий и государственных дотаций, эквивалент рузвельтовского «Нового курса», создававшего искусственные рабочие места, когда безработных посылали разрисовывать монументальные панно на стенах американских почтовых отделений или сажать деревья в заповедниках. Образовательная экспансия — практически единственная узаконенная форма кейнсианской экономической политики, поскольку она открыто не признается таковой. Перераспределение пособий происходит под вывеской высоких технологий и меритократии — это сама техника требует все более образованных кадров! В переносном смысле это действительно так: технологическое замещение труда делает школу убежищем от сокращения фонда рабочих мест, хотя никто не хочет признать это. В любом случае, пока количество тех, кто пострадал от замещения, уравновешивается соответствующим увеличением числа студентов, система может существовать.

Камнем преткновения становятся, конечно, расходы на содержание. Два основных способа оплатить обучение (на любом уровне: подготовительном, начальном, среднем и сколь угодно продвинутом) — это получение государственных субсидий и частные средства. Но с обоими источниками финансирования возникают трудности при экономических спадах и сокращении доходов государства. К 2010 году и в США, и в других странах расходы на государственное образование составили столь значительную долю бюджета (особенно на местном уровне), что возникли протестные движения за сокращение расходов на образование. Например, в Чили, где 50 % молодых людей обучается в университетах, идет борьба между студенческими организациями, требующими бесплатного высшего образования для всех, и администраторами и сторонниками консервативной налоговой политики, которые добиваются увеличения доли коммерческого высшего образования. Схожие вопросы беспокоят студенчество во Франции и в других странах. В США, где высшее образование оплачивают по большей (и все возрастающе большей) части сами студенты и их семьи, растет тревожная озабоченность ростом задолженности по статье образовательных кредитов, которая сейчас (в 2011 год) приближается к 10 % от ВВП. Экстраполируя на следующие 20 лет (или около того) количество студентов, которые все увеличивают сроки своего обучения в ответ на невозможность найти работу из-за технологического замещения, а также долю в экономике долгов по образовательным кредитам, то становится очевидна непосильная перегрузка системы в целом. Что будет, когда размер долга по образовательным кредитам вырастет до 50 % или 100 % ВВП?

Образование становится громадной статьей расходов правительства, что ведет к ограничению экспансии образовательных учреждений. С ростом издержек возникает стремление провести приватизацию, переложить бремя расходов на самих студентов и их родителей. Но и здесь быстро возникает предел, связанный напрямую с экономическими бедствиями средних классов. Около 2012 года в США прокатилась волна общественных дискуссий, какие виды дипломов и ученых степеней вообще не стоят затрат на их приобретение. Хотя одним из возможных индивидуальных решений является просто выбывание из образовательной гонки, более популярным среди молодежи выбором стал поиск специального профессионального образования, в связи с чем мы видим подъем учебных заведений, специализирующихся в таких областях, как дизайн одежды, программирование, бизнес и т. д. Но и сдвиг к профессиональному образованию не избегает инфляции дипломов. Легко предсказать усиление конкуренции в этих специальных областях, а также рост там инфляции профессиональных степеней. Одним из признаков этого стали обсуждение среди широкой общественности и на уровне уполномоченных регулирующих органов, в ходе которых слышны жалобы, что студенты школ бизнеса и прочих практических школ лишаются государственных субсидий на обучение, но при этом все равно не находят рабочих мест. Как видим, и здесь обесценение дипломов и образовательных степеней становится очевидной проблемой.

Проблему предлагают решать при помощи информационных технологий. Мы наблюдаем взрывной рост университетских онлайн-курсов, где достигается значительная экономия от массового масштаба производства. Многие курсы продаются, но значительно дешевле, чем стоит учеба в «реальном» институте. Некоторые курсы предлагаются бесплатно из альтруистических побуждений. Ни один из этих методов не сдерживает инфляцию дипломов; напротив, онлайновое образование подстегивает обесценение дипломов, поставляя на рынок труда еще больше образованных претендентов. На данный момент новые типы дипломов маркируются иначе, чем университетские степени, и в этом отношении между ними нет прямой конкуренции. Пока людям только предстоит понять, что в результате создается новая форма дешевой образовательной валюты, обращающейся наряду с более традиционной и дорогостоящей. Если бы образовательная валюта была совершенно подобна деньгам, то, по закону Грешема, дешевая валюта вытеснит дорогую. С другой стороны, в экономической социологии, как мы знаем благодаря Вивиане Зелизер (Zeilizer 1994; Зелизер 2004) и Харрисону Уайту (White 2002), высококачественные экономические предметы могут существовать наряду с дешевыми в отдельном обращении, и именно такая ситуация может скорее всего возникнуть с производством дипломов об образовании.

Дилемма в том, что усилия по удешевлению образования приводят к сокращению занятости в самом образовательном секторе. Если несколько известных университетов монополизируют обучение при помощи онлайн-курсов и несколько профессоров, используя электронные средства, смогут обучать огромное количество студентов, то еще один сектор занятости начнет претерпевать технологическое замещение. В результате произойдет то же самое, что и в традиционных бунтах против налогов: краткосрочное снижение налогового бремени населения косвенным образом оборачивается сокращением оплачиваемых рабочих мест, доступных тому же населению.

Из пяти вариантов выхода из кризиса капитализма выход в виде продолжения образовательной инфляции кажется мне наиболее правдоподобным. Расширение образовательной системы, подогреваемое инфляцией дипломов, достигнет потенциальной точки кризиса в рамках самой образовательной системы. Но это не обязательно конец. Можно представить себе эдакую серию периодически возобновляющихся «плато», неких более-менее стабильных состояний, возникающих по мере того, как мы теряем и вновь обретаем светскую веру в спасение через образование. Но чем дальше, тем больше такие равновесные состояния должны будут поддерживаться из бюджета правительствами, так что результат будет равен социализму, только под маской всеобщего образования. Можно в принципе допустить, что леволиберальные правительства найдут какой-то способ сохранить расширяющуюся образовательную систему в качестве кейнсианского предохранительного клапана, перераспределяя в образование часть доходов как капиталистов, так и тех, кто все еще сохраняют работу. Но чтобы получить такое правительство, прежде должно произойти глубочайшее и едва ли не революционное разочарование в капитализме.

Когда произойдет полномасштабный кризис?

Компьютеризация труда среднего класса, начавшаяся в последнем десятилетии XX века, происходит гораздо быстрее, чем механизация ручного труда, которая заняла практически весь XIX век и три первые четверти XX века. Технологическому замещению труда среднего класса пока не более двадцати лет, в то время как уничтожение рабочих мест традиционного пролетариата заняло почти два столетия.

Свою оценку сроков будущего кризиса капитализма предлагает миросистемный подход. В своих ранних работах о капиталистической миросистеме, Валлерстайн и его коллеги представили теоретическую модель длинных системных волн. В фазе экспансии страны ядра миро-системы обеспечивают себе преимущество за счет ресурсов, получаемых на выгодных условиях от периферии. Гегемонии время от времени угрожают конфликты внутри самого ядра, но особенно — конфликты со странами-претендентами, поднявшимися с полупериферии и угрожающими гегемонии. В конечном счете кому-то из претендентов удается догнать ведущие страны ядра. Это обычно происходит на фоне усиливающейся конкуренции в ведущих отраслях предпринимательской деятельности, где в результате снижается прибыль, которую некогда получали первые новаторы. В этом отношении миро-система функционирует как шумпетеровские деловые циклы, только в мировом масштабе. С каждым новым циклом и под руководством нового гегемона появляются новые возможности для экспансии и получения прибыли. Однако важнейшее общее условие циклического воспроизводства системы заключается в том, что за пределами миросистемы должна оставаться некая внешняя область, которая может быть встроена в миросистему и стать ее новейшей периферией. Таким образом, у миросистемы есть исторически конечный пункт, и он будет достигнут тогда, когда больше не останется внешних областей для включения в систему. После наступления этого момента борьба за прибыль в центре и полупериферии уже не может разрешиться за счет покорения новых экономических регионов. Миросистема вступает не просто в циклический кризис, но окончательную трансформацию.

Исходя из расчета прошлых циклов, Валлерстайн, а также Арриги (Arrighi 1994; Арриги 2006) предсказывают начало кризиса миросистемы примерно в 2030–2045 годах. Мой собственный прогноз момента начала кризиса исходит из расчета темпа технологического замещения среднего класса и скорости роста структурной безработицы. (При этом безработицу придется рассчитывать не по удобным показателя, вроде числа заявок на временное пособие, а на основании наиболее достоверных оценок той части взрослого населения, которая длительное время неспособна найти работу или окончательно выдавлена с рынка труда.) По американским понятиям ю% безработных — это больно; в 25 %, как наблюдается в некоторых кризисных экономиках, — очень большая проблема, но в прошлом такое удавалось пережить. Однако, когда безработица среди трудоспособного населения достигнет 50 % или 70 %, капиталистическая система должна подвергнуться такому давлению (как из-за недопотребления, так и из-за политической агитации), что не сможет устоять. Если нам кажется, что такой процент безработных невозможен, давайте рассмотрим проблему еще раз — сквозь призму технологического замещения электронными устройствами всех категорий трудящихся. Нет никаких сомнений, что скорость технологического замещения в последние пятнадцать лет увеличилась. К 2040 году мы вполне можем достичь пятидесятипроцентной структурной безработицы, а вскоре затем и семидесятипроцентной. В целом такая датировка согласуется с прогнозом миросистемной теории об окончательном кризисе капитализма примерно в середине XXI столетия.

Антикапиталистическая революция! мирная или насильственная?

Если кризис технологического замещения станет достаточно тяжелым — возникнет высокоавтоматизированный, компьютеризированный мир, в котором работают очень немногие, а большинство населения сидит без работы или конкурирует за ручной низкооплачиваемый труд в сфере услуг, — произойдет ли революция?

Здесь нам следует оставить экономическую теорию кризиса и обратиться к теории революции. С 1970-х годов в самой теории революции произошла революция. Теда Скочпол (Skocpol 1979), Джек Голдстоун (Goldstone 1991), Чарльз Тилли (Tilly 1995) и многие другие социологи на основе сравнительных исследований исторических путей построения и распада государственных режимов выдвинули теорию, которую можно назвать теорией революции как развала государства. Возникновение революции зависит не от недовольства обнищавших народных низов, а от того, что происходит в верхах. Основные составляющие процесса таковы: во-первых, бюджетный кризис; государство уже не способно оплачивать свои счета и, прежде всего, содержать свои силы безопасности, армию и полицию. Государственный бюджетный кризис становится фатальным, когда он соединяется со второй составляющей — расколом в верхах относительно того, что следует делать в этой ситуации. К этому можно добавить вторичные факторы, которые предшествуют основным в цепи событий и обычно (хотя и не всегда) включают причины военного характера. И тем не менее бюджетный кризис нередко происходит из-за накопившихся военных расходов, а раскол в элите более всего усиливается военными поражениями, которые дискредитируют правительство и ведут к требованиям кардинальных преобразований. Раскол элит парализует государство и открывает возможность для возникновения новой политической коалиции, преследующей уже радикальные революционные цели. Именно при таком вакууме власти (который теоретики общественных движений теперь называют структурой политических возможностей) становится возможна успешная мобилизация революционных движений. Обычно они выступают от имени недовольных низов, но на деле радикальные движения возглавляются группировками, выделившимися в момент кризиса из верхнего среднего класса и выигрывающими за счет превосходства своих личных сетевых связей, навыков и организационных возможностей. Как много лет назад отмечал Алексис де Токвиль, радикализм революционного движения не соотносится со степенью обнищания. Уровень радикализма, судя по всему, что нам сегодня стало понятно, относится скорее к области идеологической и эмоциональной динамики разворачивающегося конфликта — хотя теория того, как конкретно эти процессы происходят в различных исторических контекстах, пока остается недоработанной.

Практически все революции вплоть до сегодняшнего дня происходили не по причине экономического кризиса на капиталистических рынках, а из-за внезапного распада власти правительств. Основная составляющая здесь — кризис государственного бюджета, а он обычно не зависит напрямую от размаха кризиса в экономике страны. Все это означает, что революции продолжат происходить и в будущем, поскольку даже без военных поражений правительства будут предсказуемо терпеть тот или иной фискальный крах и будет воспроизводиться причинно-следственная последовательность, где бюджетный кризис обнаруживает отсутствие единства в элитах, развивается паралич исполнительной власти и охватывает критические важные силовые ведомства. Правительственные кризисы происходят чаще, чем полномасштабные экономические кризисы. Что получается, если соотнести это с долгосрочным трендом технологическому замещению рабочей силы? Здесь просматривается несколько возможностей. Революции могут произойти в каких-то отдельных странах, причем не обязательно там, где технологическое замещение происходило наиболее интенсивно. Могут произойти революции, вообще не связанные с требования найти ответ на проблему технологического замещения. Но возможны также и революции, которые примут явно антикапиталистический характер.

Поскольку история приводится в движение множеством причин, формирование будущего подобно выбрасыванию множества игральных костей, как в китайской игре яцзы, в которой надо ждать, когда выпадут шестерки на всех пяти костях сразу. Таким образом, когда-нибудь в будущем мы можем получить всеобщую антикапиталистическую революцию, вызванную необходимым сочетанием факторов, типа распада государственной власти, плюс, возможно, поражения в войне, плюс всепроникающего технологического замещения.

Кризис капитализма становится насущным вопросом. В какой-то момент предстоит вступить в дело политически мобилизованному населению. Это может произойти по классическому сценарию распада государства: под вопрос ставится легитимность режима; перестает функционировать само государство (парализованное бюджетным кризисом и/или политическим расколом в собственных рядах, отражающим внешнюю политическую поляризацию); монополия на организованное насилие исчезает по мере того, как полиция и армия разваливаются и перестают выполнять свои функции. Это может вызвать (или не вызвать) масштабное насилие, выражающееся в восстаниях, подавлениях бунтов или в гражданской войне. В некоторые случаях (например, в Февральской революции 1848 года во Франции) период напряженности может разрешиться без большого насилия — когда прежний режим быстро теряет организационную целостность, никто не хочет брать на себя ответственность за его сохранение, и тем временем так же быстро возникают новые парламентские силы. Подобным образом в феврале 1917 года в России после нескольких дней спорадических вспышек насилия и колебаний толпы и солдат, царский режим развалился средь череды скоропалительных отречений и отказов от ответственности. Подобные случаи, однако, также показывают, что в последующие месяцы или годы новый революционный режим может столкнуться с большими затруднениями в консолидации своей власти, особенно если против него мобилизуются контрреволюционные движения за реставрацию прежнего порядка. Насилие в таком случае зачастую многократно превосходит все то, что происходило в момент свержения старого режима и начала революционного перехода. Если сам момент революции отделить от ее последствий, то можно сказать, что процесс революционного распада государства не обязательно сопровождается массовым насилием. Политическая социология до сих пор не обращалась к вопросу о том, при каких условиях послереволюционная консолидация государства происходит мирно, а при каких — насильственно. Мы можем сказать лишь то, что степень насилия, наблюдавшаяся в революциях прошлого и при последующей консолидации власти, вероятна и при окончательном кризисе капитализма. Наибольшая опасность заключается в том, что перспектива будущей антикапиталистической революции, воспринимаемая ее врагами как угроза насильственного переворота в общественном мироустройстве, приведет в конечном счете к решению в неофашистском духе. В ностальгических попытках спасти капитализм возникнет диктатура при поддержке массового движения. Неофашистский режим утвердится, если сможет осуществлять перераспределение, достаточное для того, чтобы широкие массы безработного населения не умерли от голода, но при этом им придется жить под контролем полицейского государства, постоянно охотящегося за подрывными элементами. Мы не знаем, насколько велики шансы на установление фашизма по отношению к демократическому варианту посткапитализма. Валлерстайн предполагает, что пятьдесят на пятьдесят.

Однако вполне возможна и лучшая альтернатива. Мирным путем произойдет институциональный переход от капиталистической к некапиталистической системе политической экономии — назовите это институциональной революцией. Если кризис капитализма станет достаточно тяжел (большинство населения поражено структурной безработицей, роботы и компьютеры, находящиеся в собственности небольшой кучки богатых капиталистов, делают почти всю работу, экономика в глубокой депрессии), то в какой-то момент на выборах вполне вероятно может победить политическая партия с антикапиталистической программой. Какие-то правящие партии или коалиции будут вынуждены заменить капиталистические производство, распределение и финансы системой, которая перераспределяет богатство вне системы рынка труда и не руководствуется соображениями прибыли.

Сегодня, всего двадцать лет после распада советского блока, в период колоссальной рыночной экспансии в номинально коммунистическом Китае, во времена повсеместного триумфа рыночной идеологии, многим покажется нелепым и немыслимым даже вообразить такую антикапиталистическую партию и ее приход к власти в ходе мирной предвыборной борьбы. Однако политическим настроениям свойственно резко колебаться примерно каждые двадцать-тридцать лет, что мы ясно увидим, если посмотрим на двадцатилетние отрезки истории XX столетия. Если структурная тенденция к технологическому замещению продолжится, то громадный переворот во мнениях и настроениях в течение следующих двадцати лет не так уж невероятен.

Мирная институциональная революция возможна. Глубокий структурный кризис среднего класса облегчает большую мобилизацию электората. Где-то здесь обнаруживается перспектива относительно бескровного перехода.

Усложнения, возникающие в ходе структурного кризиса

Мир есть производное множества пересекающихся причинно-следственных связей. Все окрашивается частностями времени, места, исторического наследия. Так что структурный кризис капитализма обретет много вариантов. Речь идет не об именах, датах и человеческих драмах, а об усложнениях на пересечении различных глубинных процессов, что может кардинально изменять протекание кризиса, развивающегося по мере того, как капитализм накапливает собственные саморазрушительные осложнения.

Множество процессов и проблем усложняют будущее: старение населения, неудержимый рост расходов на медицину, этнические и религиозные конфликты, экологический кризис, массовая миграция между континентами, возможно, войны различного масштаба. Чтобы не отвлекаться от нашей темы, зададимся вопросом, как эти факторы повлияют на кризис технологического замещения? Некоторые из факторов будут непосредственно обострять кризис, другие могут ускорить распад государства, тем самым увеличивая возможность революции, — короче говоря, на игральных костях выпадает несколько шестерок. Сможет ли какая-нибудь из этих проблем обратить вспять технологическое замещение, увеличив занятость для среднего класса, создав рабочие места, компенсировав автоматизацию и компьютеризацию в достаточной степени для того, чтобы спасти капитализм? Давайте рассмотрим под таким углом краткий список сложностей.

Глобальная неравномерность. Механизмы капиталистического кризиса действуют с различной интенсивностью в различных странах и регионах мира. Глубокому кризису технологического замещения рабочих мест среднего класса в США или Западной Европе не обязательно будет соответствовать столь же глубокий кризис в других регионах земного шара — Китае, Индии, Бразилии или других странах, которые приобретут большее значение в будущие десятилетия. Возможно ли проведение успешных антикапиталистических преобразований в отдельных государствах, в то время как в остальном мире сохранится капитализм? Это будет зависеть от размера и значения этих отдельных стран в мировой экономике: революции в небольших странах со слабой экономикой обычно не могут оказать заметного влияния, а подавить их будет легче. Но революции в крупных странах с заметной ролью в мировой экономике будут устойчивее к враждебному давлению и могут положить начало тенденции. Учитывая склонность сильных в военном отношении режимов вмешиваться в дела других государств с целью защиты интересов собственной экономики или поддержки своих идеологических собратьев, серия скачкообразных изменений политических режимов, подобная той, что мы наблюдали в 2011 году в «Арабской весне», вполне может привести к иностранной интервенции. Если крупномасштабный экономический кризис, скажем, в США или ЕС где-то в 2030 году вызовет сдвиг к антикапиталистическому режиму, то можно представить, что какие-то все еще процветающие капиталистические страны (может быть, Китай) попытаются вмешаться, чтобы остановить и развернуть революционные сдвиги. Будет ли такое вмешательство успешным или нет, зависит от геополитических факторов, прежде всего соотношения ресурсов, проблем материально-технического обеспечения и географической удаленности (Collins 1995).

Но против таких сценариев работает сам размах, который принимает структурный кризис капитализма. Даже при всех локальных обстоятельствах, задерживающих процесс, компьютеризация и замещение всех видов рабочих мест будут продолжаться повсеместно. В этих условиях никто не сможет навязывать миру свою капиталистическую гегемонию сколь-нибудь долго. Более того, если посткапиталистические режимы эффективно проведут перераспределение, то они смогут создать покупательный спрос и возобновить рост своих экономик, обойдя по экономическим показателям страны, все еще упорствующие в своей приверженности капитализму и оттого застрявшие в своем собственном кризисе.

Смешение капиталистического кризиса с другими протестными измерениями. В многомерном мире в одно и то же время происходит множество конфликтов. Грядущие фронтальные столкновения капиталистического кризиса будут смешиваться с конфликтами другого типа, которые нередко привносят сильнейшую эмоциональную и драматическую окраску, из-за чего оказываются в центре всеобщего внимания. Назовем лишь некоторые из них. Религия сегодня порождает конфликты в основном между воинствующими исламистами и их всевозможными противниками (христианами, индусами, секуляристским и постхристианским Западом, странами бывшего коммунистического блока и т. д.), но в будущем не исключена вероятность возникновения религиозных конфликтов и по другим линиям.

Расовая/этническая/ национальная идентичность — здесь конфликты возникают вокруг распределения официальных должностей и рент, государственного регулирования и квотирования доступа этнических групп к ресурсам («позитивная дискриминация» и т. д.), политики ограничения иммиграции, неравноправия иммигрантов, территориальных споров и этнических войн. Но причиной подобного рода конфликтов могут стать и движения, направленные на межнациональную гармонию и интеграцию, поскольку они могут вызвать противоположные реакции и контрмобилизацию движений за узкие цели, перечисленные в предыдущем предложении. Кроме того, существует политическая «текучка», которая привлекает основное внимание погруженных в нее современников. Она включает в себя скандалы, обвинения в коррупции, перебранки между высокопоставленными лицами, преступления, морально-нравственные проблемы, порой разрастающиеся до «культурных войн». Однако структурные кризисы особо сильны именно тем, что они структурные. В отличие от скандалов, структурные проблемы не исчезают со временем, потому что противоречия в институциональном устройстве затрагивают материальные и организационные основы общества. Противоречия такого рода можно какое-то время игнорировать, но это не значит, что их воздействие исчезнет.

Наложение друг на друга частных проблем неизбежно. Конфликты, связанные с вопросами расы, религии, пола, образа жизни и т. д., могут как углубить кризис капитализма, так и наоборот, запутать ситуацию настолько, что революционный переход к посткапитализму окажется отложен или вообще предотвращен. Побочные конфликты могут усилить кризис и ускорить преобразования в случае, если большое количество людей мобилизуется на основе отождествления себя с угнетаемыми и ущемленными этническими (религиозными, гендерными и т. д.) группами и осознает, что путь к решению их проблем предполагает противостояние с капиталистической системой. Наложение частных идентичностей на классовую мобилизацию нередко наблюдалось в прошлых революциях и весьма возможно в будущих. С другой стороны, наложение частных идентичностей, как правило, отвлекает внимание от экономических проблем и нередко становится мобилизационной базой для реакционных движений, сопротивляющихся реформе системы, создавая враждебное отношение к реформаторам на основании расовой, религиозной или какой-либо иной идентичности. Но здесь еще раз напомню о глубине будущего капиталистического кризиса. Если он окажется действительно так глубок, как предсказывает теория, то не будет иного выхода, кроме перехода к посткапитализму. Все межнациональные, религиозные, культурные и другие конфликты будут производить по ходу кризиса значительный шум, пока наконец не оформится сочетание политических сил, способных решить задачу перехода к посткапитализму. В долгосрочном плане вопрос не в том, произойдет ли этот переход, а в том, сколько времени он займет.