Грамматика порядка. Историческая социология понятий, которые меняют нашу реальность: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В целом представление социальной структуры периода «социальной однородности» содержит по меньшей мере три взаимосвязанные и отчасти взаимопереводимые понятийные типологии. Во-первых, это наделенная высшей доктринальной легитимностью трехчленная модель «рабочие – крестьянство – служащие (интеллигенция)», которую мы обнаруживаем на переднем плане официальных выступлений, в корневых рубрикаторах и теоретическом оформлении академической и экспертной речи. Во-вторых, это социопрофессиональные типологии на полюсе описательной статистики и административной экспертизы, которые, в зависимости от прагматики, могут ограничиваться обширными отраслевыми распределениями в статистических справочниках, например числом работников в промышленности, сельском хозяйстве, транспорте, строительстве, торговле и т. д.[226], или дифференцировать каждую отрасль по характеру труда, к примеру, выделяя «рабочих», «инженерно-технических работников» и «служащих» в промышленности[227]. В-третьих, это исследовательские типологии, основанные на комбинации показателей: профессиональной принадлежности, полученного образования, наличия руководящих функций, – которые позволяют различать, например, «учителей», «инженеров», «работников сферы обслуживания», «квалифицированных рабочих-машиностроителей» и т. д.[228] Типологии третьего типа выстраиваются с учетом их возможного перевода на язык классовых различий (в первую очередь в бинарных терминах «город и деревня», «ручной и умственный труд»), однако очевидно, не в меньшей степени они обязаны языку международных, в частности американских, социологических классификаций. Третий тип полнее прочих согласуется с введением третьей социальной силы в официальное представление социальной структуры СССР. Чаще и детальнее он кодирует внутренние деления паракласса «интеллигенции, или специалистов», нежели двух других классов. Ту же характеристику словаря социальных различий позднесоветского периода можно передать иначе. Следуя за методологическим сдвигом от классовых типологий к социопрофессиональным, который в 1960-1980-е годы характерен для международных социальных наук в целом и совпадает с ростом числа исследований, советские авторы оперируют параклассовыми подкатегориями «бесклассового общества»: «интеллигенции» и «служащих» – там, где в ряде международных публикаций в подобных случаях вводится деполитизированная терминология «среднего класса».

Нормализация «среднего класса» (1990-2000-е годы)

Именно это усложнившееся и остаточно политизированное представление о позднесоветской социальной структуре служит отправной плоскостью для экспериментов с социальными понятиями, к которым с самого конца 1980-х годов прибегают публицисты, а позже и академические авторы. «Упрощенная» схема даже подвергается партийной критике, вместе с «застывшим образом социалистических производственных отношений… лишенным противоречий и динамизма многообразных интересов… различных слоев и групп»[229]. Однако «изобретение» новых социальных категорий, хотя бы частично обеспеченное исследованиями, происходит медленно не только в случае «среднего класса». В целой серии контекстов, имеющих прямую связь с представлением социальной структуры, академические авторы более десятилетия пользуются позднесоветской терминологией, комбинируя официально санкционированный арсенал с неофициальным словарем «курилок». Так, в первые годы реформ социологи активно обсуждают вопросы общественного распределения при переходе к рыночной экономике, когда государство перестает регулировать зарплаты[230]. Понятие «социальной справедливости» смещается на периферию академической речи уже к середине 1990-х годов и нейтрализуется в количественных технических показателях. Но в начале 1990-х оно определяется через целую серию контекстов, которые сообщают ему острую актуальность: либерализация цен, размер пенсий, плохое снабжение продовольствием, дерегуляция оплаты труда, жилищная проблема, денежная реформа и т. д.[231] Опорные социальные понятия, звучащие в этой дискуссии, – слабо структурированные по социологическим меркам категории «работников», «собственников», «партийных управленцев», «пожилых». А ключевые аргументы, такие как указание на согласие или несогласие с реформами, лишения и преимущества перехода, последствия новой социальной политики, в большинстве случаев отсылают к еще более общим понятиям: «народ», «люди» и даже «человек»[232]. Такую модель высказывания о социальных изменениях укрепляет бурно развивающаяся индустрия опросов общественного мнения, в основу которой положено понятие «населения» как такового. Социальные деления здесь заменяются процентными долями числа опрошенных или, в лучшем случае, сводятся к возрастным и географическим[233].

Можно предположить, что подобный отказ от детализации социальных различий обязан растущей эмпирической неопределенности социальной структуры реформируемого общества. Более обоснованный взгляд, однако, будет заключаться в том, что к концу советского периода понятийное видение социальной структуры уже в высшей степени неопределенно под действием официальной доктрины однородности[234]. Верно, что «переход» размывает границы социопрофессиональных групп, введенные социологами и экономистами ранее. Но какое основание это размытие обнажает? Глобальная трехчастная шкала «рабочие – крестьянство – служащие (интеллигенция)» используется преимущественно доктринально, а не административно уже в позднесоветский период[235]. Классовые деления, в 1920-х годах уложенные в простую бинарную схему антагонистических сил, к 1970 г. переведены в общее разделение на город и деревню, ручной и умственный труд. По сути, в поворотной для политического режима точке доктрина социальной однородности раскрывается как социальная неопределенность. Она оформляет контекст ранних послесоветских дебатов о распределительной справедливости, где отсутствуют сколько-нибудь ясные деления на социальные группы. Это делает невозможной коррекцию сверхоптимистичных проектов ближайшего будущего для всего «народа»: они не вписаны в какой-либо реалистичный горизонт предвидения, который уже в момент «перехода» позволял бы проблематизировать отношения между потенциальными выигравшими и проигравшими.

В этом контексте проект социально неоформленного «среднего класса» звучит как одно из обещаний всеобщего благополучия на фоне резкого снижения общих доходов и политической поляризации. Из сказанного ранее можно понять, в какой мере попытки переизобретения новой социальной категории в послесоветской публичной речи поначалу подчиняются политической самоцензуре, а в какой отвечают libido sciendi – влечению к власти, реализованной в форме понятий и типологий. Центры академической экспертизы, основанные в советский период, в целом редко генерируют новые социальные категории. В первой половине 1990-х годов неопротестованному этосу позднесоветских академических институций, который сдерживает это влечение, противопоставлен политический императив стабилизации нового режима, побуждающий публицистов и обладателей нетривиальных академических биографий первыми предлагать спасительный монолит «средний класс». Введение понятия-проекта «среднего класса» поначалу обязано близости его носителей к центрам политической дискуссии.

Другим источником экспертного и академического вдохновения становится запрос со стороны международных фондов и представительств, которые с переменным успехом утверждают новые социальные и политические категории на зыбкой почве «молодой российской демократии». В первой главе я упоминал о масштабной программе Европейского союза, американских и наднациональных центров, которым принадлежит активная роль в реформе институтов и понятий послесоветского периода. Интерес к «среднему классу» как гаранту международной политической и экономической безопасности обозначен этими центрами влияния еще в середине 1990-х. Но поначалу их воздействие на академическую речь о «социальном стабилизаторе» носит опосредованный характер, пока приоритет в программах поддержки остается за собственно политическими понятиями-проектами, такими как «демократия», «гражданское общество» или «рынок». Уже конце 1990-х ряд крупных эмпирических исследований и дискуссий становится результатом их прямого включения в академические обмены, куда они привносят интерес к перспективным социальным категориям пореформенного российского общества. Тем самым результат, которого не достигает партийная критика конца 1980-х, десятилетием позже восполняет международная грантовая система. Понятие «среднего класса», пережившее публицистический проектный пик в первой половине 1990-х, заново вводится в публичную дискуссию как предмет эмпирической диагностики. Здесь можно упомянуть коллективное исследование «Есть ли средний класс в России?» (1998–1999), которое проводится Российским независимым институтом социальных и национальных проблем по заказу московского представительства немецкого Фонда Эберта[236], исследование Германа Дилигенского «Люди среднего класса» (1997–2000), которое обеспечено грантом Фонда Маккартуров[237], коллективное исследование о «стратегиях среднего класса» по гранту Фонда Форда (2000)[238], а также тематические исследования и дискуссии, поддержанные Центром Карнеги, Тайбейско-Московской Комиссией по экономическому и культурному сотрудничеству в РФ (Тайвань)[239] и некоторыми другими инстанциями. Продолжительность иных программ не ограничивается традиционными для таких случаев одним-тремя годами. Например, Фонд Эберта финансирует серию исследований, где теме «среднего класса» отводится одно из ключевых мест, на протяжении десятилетия[240].

Как участие международных центров влияния в российской академической повестке сказывается на смысле и ценности понятия «средний класс»? То, что обращает на себя внимание: это участие ведет к росту общей ценности понятия, но не к гармонизации смыслов у различных исследователей и в отдельных дисциплинарных сегментах. Серия исследований по-прежнему оставляет под вопросом эмпирический статус новой категории, не в последнюю очередь из-за существенного разброса в оценках ее численности, которые решающим образом зависят от избранных критериев. Ранее я уже цитировал академические тексты, изобилующие оговорками о приложимости понятия к российскому обществу. На академическом подъеме эта неопределенность сохраняется. Хотя количественное описание придает категории «больше» существования, растущий позитивизм в ее определении отнюдь не усиливает проектного libido. Со второй половины 1990-х и далее мы с трудом обнаружим примеры увлеченного пророческого обращения к «среднему классу», в духе Токвиля и Прудона, которые давали бы образцы последующей социоинженерной работе. Более того, в значительной мере социальный проект, который отвечал бы этой категории, остается неочевидным для российских авторов, берущихся за ее исследование. Нередко высказывание о ее значениях содержит эллипсис, например, указание на «определенные социальные функции», которые при этом не определяются[241]. Тем самым многие академические авторы продолжают использовать понятие как заемное, что вполне соответствует логике опережающего интереса к нему со стороны политических игроков и международных инстанций. Единственной общей темой, вокруг который продолжается оживленная дискуссия, остается вопрос о численности и границах «среднего класса»[242]. Разные и даже те же авторы называют цифры от 3,4 до 54 % населения, в зависимости от используемых критериев.

В целом международные центры влияния – отчасти те же, что обеспечивают финансовой и экспертной поддержкой экономический и политический «транзит», – стимулируя интерес к «среднему классу» в академической среде, генерируют не столько когерентный смысл понятия, сколько сам тематический сектор исследований и интеллектуальных событий, тем самым способствуя нормализации термина в публичной речи. Оценить смысловую дисперсию в определениях понятия к концу 1990-х годов позволяют материалы упомянутых дискуссий о существовании в России «среднего класса». Участники одной из них (1999)[243] – не только те, кто на рубеже 1990–2000-х годов проводят свои первые эмпирические исследования по теме (Людмила Беляева, Елена Авраамова, авторский коллектив основного аналитического доклада), но и авторы, использующие вторичные источники: публикации опросов общественного мнения и интервью, – и эксперты-доктринеры, подобные Иосифу Дискину. В ряде случаев они определяют «средний класс» через объективные показатели образования, квалификации и доходов одновременно с субъективной идентификацией (Авраамова). В некоторых случаях результаты не избавлены от проектного содержания, отраженного хотя бы в наименовании подгрупп: например, «идеальный средний класс» у Беляевой. В иных случаях категория определяется через «либеральные настроения», «высокие западные стандарты» потребления (отсутствие которых отмечают несколько докладчиков), нехватку «своих политических партий… осмысленного интереса к центризму» (Евгений Виттенберг), «цивилизованное общество», «ясные перспективы социального роста» и «ориентацию… на собственные силы и возможности» (Авраамова), советскую «политику уравнивания» (Андрей Здравомыслов), проблемное «право на существование нынешнего общества» и редкий для России «рационально-индивидуальный выбор» (Дискин), «культурно-генетические коды российской цивилизации», «доходы», с одной стороны, и «достоинство», не исключающее «социальных выплат и дотаций», – с другой (Андрей Андреев), «трудовую, паразитарную и промежуточную формы экономической деятельности» (Владимир Глаголев), «дух государственности», «гипотетическое “социальное государство”», экономическую, политическую и социальную «целостность» (Николай Сидоров и Александр Авилов), «пополнение за счет криминализованных групп населения» и «готовность к нарушению норм морали» (Анатолий Королев), историческое «насаждение сверху», «неструктурированную и аморфную массу», «манипулирование со стороны различных политических и партийных сил» и даже возможность превращения в «мощный дестабилизирующий фактор» (Валентин Шелохаев). Ожидаемые расхождения также производит тема существования среднего класса в СССР. За каждым из таких расхождений более детальный анализ позволил бы обнаружить институциональные и биографические различия. Однако в данном случае меня больше интересует вопрос о минимальном смысловом ядре понятия.

Поверх указанных различий общими в контексте большинства выступлений и основного текста доклада остаются проектные признаки, введенные в семантическое поле понятия ранее: стабилизация политического режима, роль опоры в модернизации «на основе рыночных и демократических принципов», отказ от «экстремистских тенденций» в политике, самостоятельность и ответственность в организации собственной жизни. Эти признаки вместе с успехом «адаптации к реформам», закрепленные в образцах публичной речи еще первой половины 1990-х годов, удерживаются в политически заданном поле понятия, выражая господствующий консенсус между российскими и международными инстанциями.

Третьим источником введения понятия в публичную речь с конца 1990-х выступают СМИ. Если фигура публициста-трибуна, освященная харизмой авторского суждения, воплощает перестроечную журналистику, по мере профессионализации ремесла его место на публичной сцене занимают штатные журналисты, анонимные составители пресс-релизов, интервьюируемые эксперты и авторы колонок. Именно их работе по содержательному насыщению понятия наглядными признаками обязана третья генетическая линия в истории термина. Проведенный ранее анализ показывает, что до 1998 г. терминологические упоминания в СМИ малочисленны и в основном контекстуализированы в сфере потребления[244]. Это не делает менее интересным детальное описание контекста, в котором вводится понятие, и его сопоставление с медийными публикациями 2000-х. Однако еще более интересен тот факт, что корпус публикаций о финансовом дефолте 1998 г. становится местом конденсации смысла, где уже в форме наглядных обыденных образов повторно актуализируются элементы ранее очерченного политического проекта, результаты первых академических исследований и «экспертные оценки». Как и во Франции 1920–1930-х годов, на сей раз свойства «среднего класса» перепроизводятся преимущественно не через набор позитивных проектных утверждений, а в контексте «кризиса» и признания «жертвой». Исчезнувшему в одночасье «классу» не отказывают в добродетелях, но таковые полностью диссоциированы со «стабильностью», «поддержкой реформ» и прочими высокими предписаниями. Медийные публикации изобилуют сообщениями о таких добродетелях погибшей социальной группы, как «самая активная и трудоспособная часть населения», «преуспевающие молодые люди», умение «модно одеваться, качестенно питаться и не отказывать себе в маленьких радостях жизни», потеря «не таких уж больших сбережений» и т. д. Здесь же актуализируется контекст западности и столичности, например, через указание на «сферу сервиса вокруг огромной колонии иностранцев в Москве»[245].

Парадоксальным образом кризисный контекст играет на повышение ценности понятия, перенося его из отдаленного и неопределенного будущего в ускользающее, ностальгически окрашенное настоящее. При этом мобилизованная группа, которая говорила бы от лица «среднего класса», на публичную сцену не выходит. В результате монополия на высказывание остается за журналистами. Если социологи сомневаются в реальности этой категории до 1998 г., то журналисты тогда же мгновенно признают ее трагическую смерть после краткого, но бурного расцвета. Эта символическая смерть имеет впечатляющие последствия. Осязаемо наблюдаемого «среднего класса» в российском обществе снова нет. Но массив медийных высказываний о «судьбах среднего класса» в контексте «кризиса» побуждает к речи академических авторов, подобно тому как это происходит во Франции 1930-х годов. Так, каждый второй текст участников социологической дискуссии 1999 г. содержит указание на исключительную важность кризиса предшествующего года[246]. Этот эффект распространяется далеко за пределы первой волны публикаций. Упомянутые исследования «среднего класса» приобретают серийный характер в 2000-х годах, а медийный сектор публичной речи отныне становится главным источником в определении смысла и ценности понятия, в том числе используя высказывания социологов и экономистов в статусе экспертных.

Отдельная интрига состоит в том, что финансовый кризис 1998 г. как следующая поворотная точка в истории понятия объективирует уже не только политический запрос на «средний класс». Один из секторов медийного рынка – источник собственного прагматического интереса к этой социальной категории. Речь идет о «деловых» СМИ: еженедельниках и ежедневной прессе, адресованных в первую очередь руководителям и работникам частного сектора, а также более широкой аудитории, следящей за экономической аналитикой и новостями. Численность «среднего класса», который отождествляется с этой аудиторией, потребляющей сами издания и адресно размещаемую в них рекламу, прямо связана с вопросами рентабельности и даже существования этого сектора. Как следствие, вопрос о «выживании среднего класса» в контексте «кризиса» не просто дает материал для множества разрозненных публикаций. В этом секторе СМИ он оформляется в самостоятельный коммерческий и исследовательский запрос. Флагманом в дальнейшем публичном продвижении понятия становится один из центров «деловой» прессы, издательский концерн «Эксперт». В отличие от ежедневных изданий, которые генерируют кратковременный тематический бум, концерн производит систематический эффект. За 13 лет, с 2000 по 2013 г., термин «средний класс» появляется в более чем 600 статьях на страницах главного издания концерна, журнала «Эксперт»[247]. В единичных случаях речь в текстах может идти об «автомобилях среднего класса» или «гостиницах среднего класса», однако в подавляющем большинстве вхождений термин используется в интересующем меня значении – как название социальной категории. Контексты вхождения здесь более вариативны, нежели в академических публикациях, отчасти с ними пересекаясь. На протяжении 13 лет «средний класс» участвует в «капиталистическом развитии», обеспечивает «массовую ипотеку», создает «спрос на обувь и одежду», становится клиентом «обслуживания», переживает «рождение», вызвав шок наблюдателей, «борется за выживание», «занимает нишу», «преодолевает отметку в 30 %», доказывает «рост благосостояния», симпатизирует Союзу правых сил и «Единой России», «заботится о своем здоровье», уверен в том, «что будущее… детей обеспечено», служит «опорой демократии», умеривает «спрос на недвижимость», участвует в террористических организациях (в Пакистане и США), существует за счет «банковского кредита», переживает «снижение доходов», «сидит в своих офисах», не может дождаться «решения своих проблем» в городе, «потоком» покидает моногорода, «стабилизирует практически на всех рынках» свой спрос, отсутствует в стране, которую «получил президент Путин», участвует в «национальном движении» (Украина), становится предметом исследования «Эксперта» и т. д.

Этот последний, исследовательский контекст произведен механизмом, который вносит новый смысл в конструкцию понятия. В 2000 г. журнал «Эксперт» учреждает собственное маркетинговое агентство. Его функция полностью отвечает двойному, коммерческому и познавательному запросу «деловых» СМИ[248]. Исследовательский проект с ежегодным бюджетом 600 тыс. долл. в год, получивший название «Стиль жизни среднего класса», ведется на протяжении более пяти лет, основываясь на ежеквартальных анкетных опросах[249]. В этом отношении он призван составить конкуренцию как другим маркетинговым агентствам, так и экспертным центрам академической социологии. Результаты опросов конвертируются в отдельный продукт, который концерн предлагает на маркетинговом рынке. В ходе создания спроса на информацию о «среднем классе» понятие оснащается новыми характеристиками, например, отождествляется с активными национальными «потребительскими слоями». Конструируя «средний класс» в качестве объекта маркетингового исследования и описывая «не самый крупный, но концентрированный сегмент общества», который «потребляет 70–80 % общего объема товаров и услуг на большинстве потребительских рынков», концерн вводит или усиливает ряд социальных оппозиций, которые образуют проектный контекст «среднего класса» как сегмента потребительского рынка. К числу таких оппозиций относится противопоставление среднего класса «пассивным потребителям», когда концерн предлагает потенциальным заказчикам избегать «лишних издержек… не рассеивая внимание на пассивные потребительские слои населения страны» (с. 7). Маркетинговая прагматика предлагаемого информационного продукта сама выступает неявным горизонтом дополнения и частичного переопределения смысла категории. Подразделение «Эксперта» предлагает использовать полученные данные для «определения настоящего и потенциального объема рынков», «прогнозирования спроса», «многомерного сегментирования потребителей», «планирования рекламных кампаний», «анализа поведения потребителей», «планирования территориального развития» и близких коммерческих задач (с. 8–11). Это сближает смысл понятия с поздними «потребительскими» образцами риторики евробю-рократии, на которых я кратко останавливался в первой главе книги.

Но даже приобретая рыночное значение – не в смысле политического императива свободного рынка, а в смысле одного из сегментов платежеспособного спроса, – проектная категория не полностью редуцируется к экономическому измерению. В определение, которое вводит концерн «деловой» прессы, интегрированы смыслы, произведенные ранее в публицистическом и академическом секторах. К ним также прибавляется характеристика, которая вносит новый элемент во всю историческую конструкцию российского поля понятия. Резюмирующая формула звучит следующим образом: «Российский средний класс – это люди, которые благодаря своему образованию и профессиональным качествам смогли адаптироваться к условиям современной рыночной экономики и обеспечить своим семьям адекватный уровень потребления и образ жизни» (с. 5). Здесь в свойства «средних» включены и квалификация с образованием, и даже адаптация к рыночным реформам. Принципиально новой становится диспозиция заботы – обеспечение «своих семей», – которая не встречается ни в одной из ранее описанных речевых позиций. По сути, введение такого признака – это попытка переопределить весь проект, переведя его из режима политического будущего в осязаемый этический регулятив.

Было бы так же интересно рассмотреть критерии и внутреннюю структуру «среднего класса», как они представлены, с одной стороны, в исследовании «Эксперта», с другой – в упомянутых академических публикациях, например, в докладе РНИСиНП «Средний класс в постсоветской России» (1999)[250]. Это могло бы продемонстрировать конкурирующие логики экспертного оформления понятия-проекта, различным образом использующие средства науки. Не менее красноречивым дополнением к этому может стать анализ риторических стратегий, в частности, использование в тексте «Эксперта» синонимического термина «средние русские», который выполняет в высказывании нормализующую функцию, сходную со ссылками на зарубежные публикации в академических текстах. Наконец, отдельный предмет изучения составляет топика «среднего класса» – набор общих мест, которые не только спонтанно используются в изготовлении понятия в конкурирующих позициях, но и циркулируют в не связанных напрямую хронологических и международных контекстах. К их числу относятся, например, геометрические фигуры ромба и пирамиды, риторическая оппозиция «промежуточного положения» и «крайностей» или отсылка к добродетелям «средних» у Аристотеля, буквально цементирующая воображение о «средних слоях» и «классах» у производителей всех жанров, от авторов университетских учебников до маркетинговых аналитиков[251]. Внимание к этим элементам позволяет уточнить вклад отдельных институциональных позиций в семантику «средних», как и механизмы создания результирующего смыслового ядра. Однако сейчас я хочу уделить внимание не им, а одному свойству понятия, которое плотнее прочих связывает его с актуальностью и объективирует интерес разных авторов к конкретным формам социального воплощения этого проекта.

Императив стабильности режима как основополагающего политического raison d'être российского «среднего класса» в перспективе исследования неизбежно влечет за собой вопрос о собственных политических свойствах этой категории. Какие политические предпочтения и действия предписывают «среднему классу» авторы, занимающие разные позиции в производстве понятия? Какое место среди них отводится такому аргументу существования новой социальной категории, как политическое участие ее представителей? Прежде чем обратиться к предлагаемым в 1990–2000-е годы вариантам, следует снова вспомнить, что в доктринальном советском определении, введенном в сталинском тексте 1923 г., «средним слоям» отводится роль «резерва» и пассивного предмета «завоевания» конкурирующими политическими доктринами. Предельно амбивалентные в политическом отношении «средние» здесь обречены следовать за сильными воздействиями и убеждениями[252]. Дискуссии рубежа 1950–1960-х годов корректируют эту формулу, признавая собственную «борьбу средних слоев». Однако и в скорректированном значении понятия эта борьба имеет ценность и смысл только в контексте союза с «борьбой пролетариата против капиталистических монополий». Публичная речь рубежа 1980– 1990-х годов наделяет «средних» новой степенью автономии: ряд авторов настаивает на их независимости от патерналистского государства и личной ответственности за свою жизнь. Но такая автономия не распространяется на свободу выбора доктрины и любую политическую чувствительность, пока одной из главных добродетелей признается «подлинный центризм, столь необходимый для цивилизованного развития России»[253], включая отказ голосовать за «коммунистов и националистов»[254], а в некоторых случаях – воздержание от любого политического участия, помимо выборов.

Каким бы странным это ни казалось в контексте критики девальвированного советского режима, «средний класс» рубежа 1980–1990-х годов – это квинтэссенция государственного духа будущего в той мере, в какой политическая автономия опорного «класса» нового государства строго ограничена императивами поддержки государственных реформ и господствующей государственной доктрины. Укрепление ценности политической свободы, либеральной экономики и демократии как проектных ожиданий, вписанных в новую социальную категорию, в действительности объективирует крайне узкую политическую чувствительность. Ее нередко разделяют сами авторы высказываний о «среднем классе», спонтанно проецируя ее и на проектную социальную группу. Это делает более понятными политические добродетели, которые приписывают «среднему классу» некоторые авторы рубежа 1990–2000-х годов. Так, Людмила Беляева описывает свойства «идеального среднего класса», который в реальности уже обладает необходимыми проектными чертами, как «наиболее либерально настроенную группу, которая не только получила от реформ наибольшие выгоды… но и настаивает на продолжении реформ, так как ее многое устраивает из того, что произошло»[255]. По мнению Леонида Гордона, единство проектной группы обеспечено ее «склонностью отрицания экстремизма, склонностью принимать и продолжать реформы»[256]. «Ориентация на собственные силы и возможности» также далеко не всегда служит выражением политической автономии. Среди признаков субъектности среднего класса, которые называет Елена Авраамова, нет ни выраженных политических предпочтений, ни политического участия[257]. Ранее я приводил элементы классификационной схемы Татьяны Заславской, которая прямо связывает отдельные позиции в социальной иерархии с готовностью принять государственные реформы. Учредительные действия в элитистской модели модернизации, которую она предлагает, принадлежат «верхнему слою»; политическое участие «среднего слоя» ограничивается исполнением высшей воли.

Споры о существовании среднего класса зачастую описывают его не как самостоятельную социальную силу, но как объект режима экономического благоприятствования и даже как объект отдельной «политики стимулирования развития среднего класса»[258]. В этом контексте использование «степени влияния на принятие властных решений различного уровня» как показателя принадлежности к среднему классу звучит более чем отвлеченно, вернее, достаточно полно укладывается в патерналистскую модель социального управления, которая господствует в позднесоветский период и которой исследователи и публицисты 1990-х годов адресуют жесткую критику. Авторы, признающие примат культуры в описании социальных различий, могут приписывать «среднему классу» высокую степень автономии, но также оснащают его миссией «публичного представительства общества перед ним самим»[259], которая исключает политическое участие. Они квалифицируют эту миссию как «известное бремя социальной и моральной ответственности», которая предполагает, например, способность «вернуть обществу уважение к норме, к нормальности как таковой»[260].

Даже Герман Дилигенский, который противопоставляет сугубо формальным критериям и авторитарным соблазнам в конструировании проектной категории необходимость рассматривать собственную активность групп, отождествляемых со средним классом, в заявленном духе методологического индивидуализма ограничивает сферу этой активности профессиональной самореализацией[261]. Политические свойства, реконструируемые на основании массовых опросов, сводятся здесь к электоральным предпочтениям или согласию с тем или иным доктринальным тезисом: об индивидуальной свободе, социальном равенстве и т. п. Вероятно, это наиболее радикальное выражение того декларативного противостояния патернализму, которое часто звучит в теоретических определениях среднего класса. На полюсе «деловой» экспертизы политические свойства «среднего класса» также остаются неопределенными. В цитированном докладе концерна «Эксперт» политические практики не фигурируют среди потребительских черт[262]. Во всем обширном корпусе экспертной и академической речи о «среднем классе» 1990–2000-х годов, насыщенной рефлексией о его критериях, численности и границах, мы с трудом найдем такой показатель реализации проекта, как производство собственных форм мобилизации и политических институтов. Вероятно, единственным заметным исключением становится книга Бориса Кагарлицкого «Восстание среднего класса»[263]. Но ее политическое высказывание о «бунтующей массе» в наименьшей степени относится к российскому «среднему классу». Автор предлагает критическую диагностику мировых процессов в том экстерриториальном режиме, который сближает ее с моделями контекстуального определения «среднего класса» в некоторых образцах общественной мысли русского XIX века.

Отказ российскому «среднему классу» в политическом участии включает понятие в невидимое смысловое напряжение с, казалось бы, семантически и социально близкой категорией «гражданского общества», которая занимает одно из центральных мест в понятийной сетке нового порядка в начале 1990-х годов. Ранее я указывал на общие элементы контекста, которые позволяют осторожно предполагать наличие диффузного общего проекта, объединяющего эти понятия. На деле признак автономной гражданской и политической активности разводит их на противоположные полюса социального лексикона нового порядка. «Средний класс» как привилегированный «субъект перемен», «субъект модернизации» описывается в качестве обширного социального слоя, расположенного приветствовать отказ государства от всеобщих социальных гарантий, одобрять новый экономический режим, нести основные потребительские расходы из собственного бюджета и голосовать за правоцентристские партии. Строго говоря, по контрасту с «гражданским обществом» такая модель «субъектности» не предполагает иных форм политической мобилизации, помимо молчаливого согласия, и безразлична к компетентности участников социальных обменов в утверждении своих социальных прав и свобод. Этот «класс» обладает всеми необходимыми свойствами для политической мобилизации: образование, квалификация, благосостояние, гражданское сознание – и никогда не рассматривается в качестве ее участника. В этом наборе свойств он без противоречий вписывается в модель политической «стабильности» второй половины 2000-х годов, которая неожиданно оказывается вполне успешным воплощением будущего из проектных ожиданий 1990-х: государством с достатком и без катаклизмов.

Молчаливый отказ «среднему классу» в реализации его потенциала политического участия, который мы наблюдаем в академическом и экспертном секторе, также хорошо согласуется с результатами анализа СМИ, проведенного Ольгой Александровой. По ее наблюдению, в конце 1990-х годов большинство публикаций, посвященных среднему классу и смежным темам, не приглашают к политическому участию, а «отвращают» от него[264]. В этой не вполне явной политической повестке и тех свойствах, в каких авторы отказывают проектной категории, «средний класс» во многом сохраняет деполитизированный и конформистский смысл, несмотря на номинальные предписания эмпирическому референту этого понятия «активной позиции» и стремления к свободе.

Подобный сбой, заложенный в архитектуру понятия, составляет очевидный контраст с оценками ряда международных академических исследователей, для кого наличие «форм коллективного действия, позволяющих… выражать и защищать свои интересы» служит показателем реализации российского проекта «среднего класса»[265]. Именно политическая автономия возвращает понятие в контекст «демократии», из которого de facto оно все отчетливее выпадает в речи российских авторов. Надежды на политическое участие «среднего класса» могут связываться даже не столько с вопросом о его существовании, сколько с наличием сил, деятельно защищающих демократию от внутренних рисков «перехода»: «Представители средних классов могли бы создать гражданские организации и механизмы коллективного действия, которые позволили бы им служить противовесом олигархии и оплотом демократии»[266]. При всех частных расхождениях между российскими авторами, на которые я указывал ранее, их в первую очередь сближают политические критерии, в которых переопределяется социальная структура нового общества. Предписывая «среднему классу» безупречную доктринальную и ценностную дисциплину, а также роль счастливого реципиента государственных реформ, корпус публичных высказываний во многом продолжает линию принудительной социальной гармонии, характерную для позднесоветской доктрины «бесклассового общества».

Таким образом, libido sciendi, лежащее в основании этого понятия-проекта, оказывается не столь выраженным, как этого можно было ожидать ввиду угроз социальной дезинтеграции, массово рассеянных в корпусе публичной речи 1990-х годов, и возможностей, которые открываются для изобретения социальных категорий при «транзитном» размытии социопрофессиональных иерархий. Проектная категория, которая, казалось, разрывает со всеми очевидностями начала 1990-х, всего десятилетием позже вписана в куда менее амбициозное и более проблематичное настоящее, чем это представлялось авторам первой публицистической волны. Период «стабильности», торжественно объявленный в 2000-х годах, санкционирует политический смысл проекта. Признаки «благосостояния» и «умеренности», среди прочих, не просто удерживаются в его семантическом поле, но, благодаря «деловым» и ежедневным СМИ, все более детально переводятся на язык потребительских свойств. И все же, неопределенность, которая по-прежнему отмечает дебаты о существовании «среднего класса» в 1990-х, поддерживает интригу. С ростом числа публичных высказываний (после 1998 г.), которые сообщают широкой аудитории о неведомом классе, тот превращается в тайную, еще не проявившую себя социальную силу, которая, вероятно, зреет где-то в глубинах социального тела. Место в категориальной сетке нового порядка зарезервировано и наделено ценностью, но пока не заполнено осязаемой и наглядной реальностью. Может быть, средний класс лишь ждет шанса явить себя миру?

«Средний класс» в медийном и в уличном пространстве (2011–2012 гг.)[267]

Как следует из перипетий работы по политической легитимации и стилистической нормализации понятия «средний класс» в 1990-2000-е годы, ее результаты регулярно подвергаются сомнению – в первую очередь самими адептами. «Класс», который должен возникнуть, но встречает на пути к своему существованию самые разнообразные препятствия, от подавления государством малого бизнеса до особых «матриц российской цивилизации», остается для академических авторов и журналистов явлением, вероятно, даже более ожидаемым, чем осуществление хрупкой «демократии». Если в рутинных порядках российского общества критические доказательства долгожданного события обнаруживаются с трудом, то кризис предлагает удачные условия для проверки гипотезы о существовании. Первой такой проверкой становится 1998 г., когда отсутствующий прежде «средний класс» объявлен безвременно погибшим. Во вторую тестовую площадку в декабре 2011 г. превращаются улицы больших российских городов, когда внезапная гражданская мобилизация наглядно демонстрирует появление ранее неизвестной силы. При полярно различающейся структуре событий обе поворотные точки в истории понятия иллюстрируют исключительный вклад СМИ в доопределение социальной структуры пореформенного российского общества. В контексте «митингов» и «протеста» журналисты и эксперты, предлагающие быструю аналитику событий, вводят в российское поле понятия «средний класс» смыслы, ранее в нем отсутствовавшие: «бунт», «восстание», «революция».

Массовые акции протеста мгновенно увлекают наблюдателей и комментаторов соблазном обнаружить на улицах новый, социально или классово оформленный субъект. В наиболее острой и агонической форме такой интерес выражается в вопросе о численности митингов – в той же мере статистическом, сколь и политическом. Выходили, например, в один из морозных февральских дней 2012 г. на улицы Москвы 36 тыс. (данные МВД) или 120 тыс. человек (данные организаторов)[268] – это не только традиционно состязательная диагностика «силы» протеста, но и коллизия его социальной представительности. Она тесно связана с вопросом о том, митингуют ли исключительно «сытые», лишь «офисный планктон», «весь народ» и т. д. Иным выражением этой же коллизии становится пресловутый тезис о «двух Россиях»: «креативной» и «народной», – которые в 2012 г. материализуются в протестных и провластных митингах соответственно[269]. Оппозиция агрегирует в себе целую серию социальных признаков, привязанных к ее полюсам. На «креативном» полюсе закрепляются образованность, благосостояние и самостоятельность, интеллектуальный труд, вестернизированность, частный сектор, столичность, – которые в критическом медийном высказывании могут доводиться до крайностей чрезмерного богатства, безответственности, чудаковатости, утраты чувства реальности. На полюсе «народного» – бедность, простота и сердечность, политический и социальный конформизм, бюджетный сектор, провинция. В суждениях критиков они превращаются в отсталость, необразованность, иждивенчество[270]. Сколь удивительным это ни покажется, журналисты и эксперты, представляющие население страны расколотым на два сущностно несовместимых, конфликтных мира, не принадлежат только одному или другому политическому лагерю. Тезис о «двух Россиях» объединяет авторов и издания из условно «оппозиционного» и «официального» секторов СМИ. И какой бы высокой ни была бы поначалу увлеченность журналистов протестом, как бы искренне они ни выражали скепсис в адрес низких официальных цифр участия, квалификации социального состава митингов в СМИ остаются крайне узкими[271].

По сути, уже в первые дни уличного движения, а именно с 6 по 10 декабря 2011 г.[272], медийные персоны и журналисты закрепляют протест за двумя социальными категориям: «средним классом» и «креативным классом», которые так же ясно маркируют протест в социальных координатах, как определение «митинги оппозиции» – в политических, когда многообразие участников и смыслов участия перекодируется в узком контексте борьбы за парламентское представительство. Данные, с конца декабря поставляемые крупными опросными агентствами, не вносят сколько-нибудь серьезных корректив в эти проектные определения, проецируемые уже не на национальную экономику или структуру потребления, а на пространство улицы, пришедшей в движение. Так, первые опросы Левада-Центра вводят не существующую на российском рынке труда категорию «специалист», которую 24 декабря 2011 г. по закрытому опрос нику при самоопределении выбирают 46 % опрошенных на митинге, а 4 февраля 2012 г. – 36 %[273]. Обилие на митингах фантомных «специалистов» словно подтверждает идею о «среднем классе», хотя сотрудник центра Алексей Левинсон и выступает с опровержением этого клише[274]. СМИ, традиционно ориентированные на «быстрые» данные опросных агентств, не находят противоречия первоначальной идее и продолжают писать о «среднем» и «креативном» классах как главной движущей силе спонтанного уличного движения. Критическая работа, позже проделанная в медийном пространстве исследователями, включая НИИ митингов, оказывается недостаточной для переопределения этой медийной проекции. Вслед за рядом критических статей и интервью, которые пользуются вниманием журналистов, «средний» и «креативный» классы сохраняют ключевую роль в социальном истолковании событий крупными СМИ[275].

Если на протяжении полутора лет мобилизации оценки событий полярно разнятся в зависимости от политической ориентации телеканалов или изданий, атрибуция митингов «среднему классу» с самого начала перекрывает эти различия, снова демонстрируя спонтанное согласие среди журналистов и экспертов. Уже 7 декабря новостной агрегатор «Заголовки. ру» драматически обобщает ряд таких публикаций: «Средний класс вышел на улицы. Власти в шоке и в панике вводят в Москву войска»[276]. Новостное агентство РИА резюмирует в своей ленте: «…С площадей возвышает голос средний класс, с трудом отыскивающий в тесноте политической системы хоть какую-нибудь партию, способную выражать его интересы в парламенте»[277]. В тот же день портал «Свободная пресса» интригует голосом власти: «Сурков – среднему классу: хватит вопить!»[278]. Днем позже сетевая «Газета. ру» приводит суждение крупного бизнесмена: «Сурков не понял, что как-то внезапно (спасибо $/баррель) народился средний класс. И нас уже не устраивает пакт “Колбаса в обмен на демократию”»[279].

Среди массовых изданий, которые вводят маркер «средний класс» еще до первого крупного согласованного митинга 10 декабря, оказывается и газета «Комсомольская правда»[280], неоднократно служившая мишенью критики не только из-за ее «желтизны», но и из-за чрезмерной лояльности правительству. Примечательно, что вынесенное в страничный лид определение[281] предложено «экспертом» (журналистом Сергеем Доренко в роли эксперта), чьи выступления традиционно носят антиоппозиционный и «антиоранжевый» характер. И даже сетевой портал «Православие и мир», собрав мнения нескольких «экспертов», вводит это определение, цитируя одного из них – настоятеля церкви Московского университета: «Я бы не спешил называть вышедших на оппозиционные митинги людей “народом”. Один из известных журналистов назвал собравшихся представителями среднего класса. Соглашусь с ним, оставляя за скобками детей (в том числе и студентов), которые мало понимают, что делают»[282].

Свою роль в утверждении социального состава митингов играют и международные СМИ, в том числе крупные англоязычные издания, часто уже в заголовках приписывающие протест «среднему классу». Переводы нескольких таких статей и транскрипты телерепортажей появляются на посещаемых порталах «ИноСМИ» и «ИноПресса» в тот же или на следующий после оригинальной публикации день: «Московский средний класс часто игнорирует выборы, так как не верит в их честность, но некоторые демонстранты говорили, что впервые за десять с лишним лет сходили и проголосовали»[283], «На митинг на Болотной вышел средний класс»[284], «Интерес к политике молодых россиян из среднего класса стал для Кремля проблемой»[285], «Поддержанный Путиным российский средний класс выступает против него»[286].

[226] Народное хозяйство СССР в 1977 году (Статистический ежегодник). М.: Статистика, 1977. С. 378 и далее.

[227] Народное хозяйство СССР в 1977 году (Статистический ежегодник). М.: Статистика, 1977. С. 375.

[228] Протасенко Т. З. Специфика жилищной ситуации различных групп городского населения в свете реализации принципов социальной справедливости // Проблемы совершенствования социально-классовых отношений в советском обществе. Тезисы всесоюзной научной конференции (Харьков, 22–24 сентября 1987 г.). Вып. 2. Разд. VII. М.: Институт социологических исследований АН СССР, 1987. С. 28.

[229] Материалы Пленума Центрального комитета КПСС. 27–28 января 1987 г. М.: Издательство политической литературы, 1987. С. 8 (цит. по: Филиппов Ф. Р. От поколения к поколению… С. 5).

[230] См., напр.: Диалектика социального равенства и неравенства на современном этапе развития советского общества: в 2 кн. М.: Институт социологии АН СССР, 1991; Социальная справедливость и проблемы перехода к рыночной экономике / отв. ред. В. З. Роговин, И. П. Киселева. М.: Институт социологии АН СССР, 1992.

[231] См. тексты и дискуссии в указанных в предыдущей сноске сборниках.

[232] Углубляясь в источники этого проблемного высказывания, нужно иметь в виду, что авторский состав указанных сборников начала 1990-х частично пересекается с группой авторов «Комплексной программы научно-технического прогресса в СССР на 1991–2010 годы» (М.: АН СССР, ГКНТ, 1986). Уже в этом тексте 1986 г. мы находим требование «утвердить принципы социальной справедливости» (с. 3), а также смысловые операции «обеспечения» и «распределения», объектом которых выступают не отдельные социальные группы, но «личность», «население», «работники», «люди».

[233] См., напр.: Состояние и основные тенденции развития образа жизни советского общества / отв. ред. И. Т. Левыкин. М.: Институт социологии АН СССР, 1988; Общественное мнение в условиях перестройки: проблемы формирования и функционирования / отв. ред. В. Г. Бритвин. М.: Институт социологии АН СССР, 1990.

[234] На том же настаивает ряд интерпретаторов 1990-х годов. См., напр.: «Говорить о социальной структуре советского общества вообще неправомерно. Советское общество имело не столько структуру, сколько некое социальное состояние» (Лепехин В. А. Стратификация в современной России и новый средний класс // Общественные науки и современность. 1998. № 4. С. 32).

[235] Наиболее заметное исключение составляет, вероятно, образовательный отбор, с сохраняющимися квотами на поступление в университеты для выходцев из рабочих и крестьянских семей. Этот опыт становится предметом тематических публикаций. См., напр.: Титма М. Х., Саар Э. А. Молодое поколение. М.: Мысль, 1986. В разделе «Пополнение молодежью социальных слоев» авторы анализируют связь образования и социального положения, причем «социальные слои» включают следующие категории: «колхозники», «неквалифицированные рабочие», «квалифицированные рабочие», «высококвалифицированные рабочие», «служащие-неспециалисты», «служащие-практики», «специалисты со средним специальным образованием», «специалисты с высшим образованием», «студенты, ученики» (с. 84). Однако эта связь не используется для дальнейшей проблематизации социальной структуры. Вместо этого авторы предлагают, в частности, «ликвидировать неквалифицированный труд… [который] пока еще применяется в народном хозяйстве» (с. 88). А социальные перемещения соотносятся только с образовательным сектором, но не с социальным происхождением. Еще более общую, по преимуществу отраслевую логику анализа вводят авторы сборника: Образование и социальная структура. М.: Институт социологических исследований АН СССР, 1976.

[236] От редакции // Средний класс в современном российском обществе. С. 3.

[237] Раздел «От автора» в: Дилигенский Г. Г. Люди среднего класса. М.: Институт фонда «Общественное мнение», 2002.

[238] Средние классы в России: экономические и социальные стратегии / под ред. Т. Малевой. М.: Гендальф, 2003.

[239] В данном случае речь идет о конференции, материалы которой опуб ликованы в сборнике: Средний класс в России. Проблемы и перспективы / Научные труды № 9Р. М.: ИЭППП, 1998.

[240] Помимо упомянутого исследования 1999 г.: Россия – новая социальная реальность. Богатые. Бедные. Средний класс. М.: Наука, 2004; Средний класс в современной России. М.: ИС РАН, 2008; Тихонова Н. Е., Мареева С. В. Средний класс: теория и реальность. М.: Альфа-М, 2009. Следует также упомянуть исследования, которые проводятся в то же время без явного участия международных фондов. Так, Людмила Беляева указывает на опрос 1100 человек, проведенный сотрудниками Института философии по теме среднего класса и поддержанный Российским гуманитарным научным фондом в 1998 г. (Беляева Л. Критерии выделения российского среднего класса // Средний класс в современном российском обществе. М.: РНИСиНП-РОССПЭН, 2000. С. 12). Его связь или отсутствие связи с международным запросом мне проследить не удалось.

[241] Чепуренко А. Ю. Средний класс в российском обществе: критерии выделения, социальные особенности (вступительное слово) // Средний класс в современном российском обществе. С. 10.

[242] Даже лучше, чем отдельные статьи, в этом позволяют убедиться материалы дискуссий: Средний класс в России. Проблемы и перспективы… Ч. I; Средний класс в современном российском обществе. Ч. I. Этой теме принадлежит центральное место и в более поздних публикациях.

[243] Средний класс в современном российском обществе.

[244] Александрова О. А. Российский средний класс: идейный контекст становления // Общественные науки и современность. 2002. № 1. С. 26. Тезису о малочисленности отчасти противоречит выборочный обзор публикаций в СМИ 1996–1997 гг., посвященных в первую очередь показателям благосостояния в: Балзер Х. Российские средние классы // Средний класс в России. Проблемы и перспективы. Однако не вызвает сомнений, что в 1998 г. число и тематический репертуар публикаций ощутимо растут.

[245] Александрова О. А. Указ. соч. С. 27 и далее.

[246] Средний класс в современном российском обществе. Ч. I.

[247] Результат поиска по сайту главного издания, журнала «Эксперт», в указанный период при помощи поисковой системы «Яндекс» (последний доступ 23.12.2013). В зависимости от грамматических форм и отдельных параметров поиска значение может варьироваться. В отдельных случаях публикация может дважды повторяться в результатах поиска: в форме статьи и в аннотированном оглавлении. По этой причине число публикаций приводится по нижней границе.

[248] «Первоначальной целью… служили информационные потребности журнала: на основе данных о материальном положении и стиле потребления российского общества планировалась публикация серии статей» (Стиль жизни среднего класса. Аналитический дайджест. «Эксперт-ДАТА» и ЗАО «группа Эксперт», без даты (по указаниям в тексте издания, вероятно, конец 2005 – начало 2006 г.). С. 6).

[249] «Первоначальной целью… служили информационные потребности журнала: на основе данных о материальном положении и стиле потребления российского общества планировалась публикация серии статей» (Стиль жизни среднего класса. Аналитический дайджест. «Эксперт-ДАТА» и ЗАО «группа Эксперт», без даты (по указаниям в тексте издания, вероятно, конец 2005 – начало 2006 г.). С. 5).

[250] Средний класс в современном российском обществе. Ч. II. РНИСиНП – Российский независимый институт социальных и национальных проблем, негосударственная организация, объединяющая сотрудников академических учреждений. Об институциональных трансформациях научной экспертизы после 1991 г. см. в гл. VI наст. изд.

[251] Мы найдем каноническую отсылку к Аристотелю и в материалах «Эксперта», и в академических статьях, и в интеллектуальной публицистике, и в учебниках, адресованных самым разным аудиториям, напр.: Радаев В. В., Шкаратан О. И. Социальная стратификация: учеб. пособие для высших учебных заведений. М.: Наука, 1995. С. 57; Пугачев В. П., Соловьев А. И. Введение в политологию (учебник). 3-е изд., перераб. и доп. М.: Аспект-Пресс, 2000. Гл. 11, § 2; Бакштановский В. И., Согомонов Ю. В. Этос среднего класса: Нормативная модель и отечественные реалии. Тюмень: Центр прикладной этики – НИИ прикладной этики ТюмГНГУ, 2000. С. 88.

[252] На деле в наиболее общем виде сталинское определение не столь сильно отличается от политической критики слева мелкой буржуазии, образцы которой мы находим у самых разных авторов XX в., в том числе европейских.

[253] Умов В. И. (Пантин В. И.) Российский средний класс: социальная реальность и политический фантом // Политические исследования. 1993. № 4. На исходе 1990-х годов отсутствие «осмысленного тяготения к центризму» российскому среднему классу ставит в упрек другой автор: Виттенберг Е. Я. Российский средний класс (некоторые вопросы методологии) // Средний класс в современном российском обществе. С. 18.

[254] Гордон Л. К вопросу о методах исследования социальной стратификации // Средний класс в России. Проблемы и перспективы. С. 38.

[255] Беляева Л. А. Критерии выделения российского среднего класса // Средний класс в современном российском обществе. С. 15.

[256] Гордон Л. Указ. соч. С. 38.

[257] Вот перечень внутренних признаков: «развитие автономной активности, выкристаллизовывание социальных интересов, групповой идентичности, культурно-детерминированной системы ценностей, норм и санкций» – и внешних: «стабилизация социально-экономических и политических институтов и способность общества к воспроизводству этой стабильности… [как] предсказуемость и открытость действий власти» (Авраамова Е. М. Появился ли в России средний класс? // Средний класс в современном российском обществе. С. 30).

[258] Урнов М. Стимулирование развития среднего класса в России как управленческая и политическая задача // Средний класс в России. Проблемы и перспективы. Этот тезис выступает пунктом относительно высокого согласия авторов с начала 1990-х. См. ранее цитированные высказывания социологов об особой социальной политике, необходимой для производства среднего класса.

[259] Бакштановский В. И., Согомонов Ю. В. Указ. соч. С. 63. Указанное «бремя» авторы поясняют аналогией с «ответственностью всего корпуса избирателей на массовых выборах» и сопровождают текст многочисленными оговорками о недостаточности политико-легальных возможностей для точной характеристики среднего класса.

[260] Бакштановский В. И., Согомонов Ю. В. Указ. соч. С. 69.

[261] Дилигенский Г. Г. Люди среднего класса. В том числе: «Индивид, обладающий способностями и волей к инновационной деятельности, становится решающим фактором модернизации».

[262] Исключение составляют ответы на три вопроса анкеты, включенные в общий блок «ценностей»: примат интересов граждан или государства, отношение к монетизации льгот и предпочтительная модель подоходного налога (Стиль жизни среднего класса… С. 70–77).

[263] Кагарлицкий Б. Восстание среднего класса. М.: Ультра-Культура, 2003.

[264] Александрова О. А. Указ. соч. С. 30 и далее.

[265] Balzer H. Routinization of the New Russians? // Russian Review. 2003. No. 1. P. 25.

[266] Балзер Х. Российские средние классы. С. 215.

[267] Этот и следующий подразделы главы написаны с использованием материалов, которые отчасти уже были представлены в двух моих статьях: Методология исследования «внезапного» уличного активизма (российские митинги и уличные лагеря, декабрь 2011 – июнь 2012) // Laboratorium. Журнал социальных исследований. 2012. № 2; Представительство и самоуполномочение (по материалам исследования НИИ митингов, декабрь 2011 – июнь 2012) // Логос. 2012. № 4. Цитируемые здесь интервью были собраны на уличных акциях участниками НИИ митингов. В разное время в сборе и систематизации материалов принимали участие: Алан Амерханов, Александр Бикбов, Александрина Ваньке, Ксения Винькова, Анна Григорьева, Светлана Ерпылева, Анастасия Кальк, Карин Клеман, Георгий Коновалов, Эльвира Кульчицкая, Павел Митенко, Ольга Николаева, Мария Петрухина, Егор Соколов, Ирина Суркичанова, Арсений Сысоев, Денис Тайлаков, Екатерина Тарновская, Александр Тропин, Александр Фудин, Дарья Шафрина.

[268] Организаторам шествия 4 февраля предъявили обвинение // Lenta. ru. 2012. 10 февраля (, последний доступ 12.10.2013).

[269] Следует отметить, что «две России» становятся ключевой фигурой российского медийного пространства в феврале 2012 г., когда на улицах Москвы проводятся первые провластные митинги, как форма медийного (и численного) состязания с протестными. Однако в международной и российской прессе эта фигура появляется раньше. Например, в одной из англоязычных статей, освещающих первые послевыборные акции 2011 г., противопоставляются не только политические категории «протестующей оппозиции» и «прокремлевской молодежи», но также социальные полюса «недовольного среднего класса» и «старой России», «зависимой от правительства в занятости и доступе [к благам]», причем второй полюс представлен приезжими из Самары и Смоленска (Englund W., Lally K. In Protests, Two Russias Face of // The Washington Post. 2011. December 6). Схожая логика представлена в статье: Bryanski G. Jeered in Moscow, Putin Seen as Hero in Province // Reuters. 2011. December 19. Обе они оперативно переведены на русский язык и размещены на тематических порталах («На акциях протеста столкнулись лицом к лицу две России» (<www.inopressa.ru/article/07dec2011/wp/rus1.html>, последний доступ 12.10.2013); «Путин, освистанный в Москве, в провинции остается героем» (, последний доступ 12.10.2013)). В заголовке портала «ИноПресса» от 3 февраля 2012 г., обобщающем статьи из нескольких зарубежных изданий, звучит та же формула: «Путинская стратегия: нет – “избалованным клоунам”, да – рабочей глубинке» (<www.inopressa.ru/article/03feb2012/inotheme/ putin_rus.html>, последний доступ 12.10.2013). Если углубить перспективу хронологически, в российских СМИ и социальных сетях без труда обнаруживается аллюзивное воспроизведение тех же «двух Россий» вне контекста массовой мобилизации, где «народный» полюс кодируется унизительным термином «быдло». Однако и в собственной форме эта оппозиция, как культурная и социальная, встречается в российских публикациях до начала митингов. Например, когда авторы указывают на фатальность превращения «культуры социальных низов» в доминирующую (Берг М. Две России // Ежедневный журнал. 2011. 4 мая (, последний доступ 23.10.2013)).

[270] См. статью Анастасии Кальк, которая удачно иллюстрирует некоторые элементы этой медийной конструкции: Кальк А. «Креативная» Болотная и «народная» Поклонная: визуальный ряд митингов в российских СМИ // Laboratorium. Журнал социальных исследований. 2012. № 2.

[271] В противоположность расхожему клише, наделившему социальные сети ролью единственного источника информации о митингах протеста, уже в первые дни уличного движения, с вечера 4 декабря, события представлены не только в СМИ, традиционно освещающих «оппозиционные» сюжеты, таких как популярная радиостанция «Эхо Москвы», известная критическими публикациями «Новая газета» или сетевые ресурсы «Слон» (slon.ru), «Грани» (grani.ru) и ряд других. Из обзора СМИ можно заключить, что в число телеканалов, сделавших репортажи о первых уличных акциях в эти дни, наряду с либеральным «Ren TV», попадают муниципальный телеканал «ТВЦ» и официозный «Россия», а среди газет, чаще прочих упоминающих события, наряду с «Независимой газетой» оказываются «желтые» «Комсомольская правда», «Московский комсомолец» и даже официальная «Российская газета» (Российские СМИ о митингах. 2011 (<www.public.ru/meeting>, последний доступ 24.08.2013)).

[272] Напомню, что первая спонтанная демонстрация проходит уже вечером 4 декабря, т. е. сразу по окончании парламентских выборов, а первый согласованный митинг, к которому приковано пиковое внимание СМИ и социальных сетей, – 10 декабря 2011 г.

[273] Опрос на митинге 4 февраля (www.levada.ru/13-02-2012/ opros-na-mitinge-4-fevralya>, последний доступ 13.02.2013).

[274] Левинсон А. Это не средний класс – это все // Ведомости. 2012. 21 февраля.

[275] Вероятно, ничто так ярко не иллюстрирует силу коллективного убеждения журналистского корпуса, как допущения, к которым апеллируют отдельные его представители, искренне заинтересованные в критическом анализе клише. Так, в одном из интервью через несколько месяцев после начала мобилизации журналист задает вопрос о социальном составе митингующих: «Определение “креативный класс” к этим людям применимо?» (Новикова И. «Дубинки ОМОНа превратили людей в последователей Ганди»: социолог Александр Бикбов о том, почему обитатели «ОкуппайАбай» начали желать смерти Путину // Московские новости. 2012. 17 мая).

[276] Средний класс вышел на улицы. Власти в шоке и в панике вводят в Москву войска (, последний доступ 24.06.2013). Любопытно, что в заголовках исходных статей, из которых собран этот материал, «средний класс» отсутствует.

[277] Тактика партийная и беспартийная // РИА Новости. 2011. 7 декабря (, последний доступ 24.06.2013).

[278] Полунин А. Сурков – среднему классу: хватит вопить! // Свободная пресса. 2011. 7 декабря (, последний доступ 24.06.2013).

[279] Олег Тиньков зовет на митинг 10 декабря: через три года не дам и гроша ломаного за этот режим // Газета. ру. 2011. 8 декабря (<www.gazeta. ru/news/blogs/2011/12/08/n_2127466.shtml>, последний доступ 24.06.2013).

[280] Сертифицированный тираж в IV квартале 2011 г. – 2,6 млн экземпляров, по данным Бюро тиражного аудита (, последний доступ 24.06.2013).

[281] «Это рождение среднего городского класса, с которым надо разговаривать» (Ворсобин В., Доренко С. Сегодня самое время понять: не стоит митинги превращать в баррикады (интервью) // Комсомольская правда. 2011. 9 декабря).

[282] Редакция портала «Православие и мир». Митинг: за или против? // Православие и мир. 2011. 8 декабря (<www.pravmir.ru/miting-za-ili-protiv>, последний доступ 24.06.2013).

[283] Kolyandr A. Moscow Election Protest Draws T ousands // The Wall Street Journal Blogs. 2011. December 5 (, последний доступ 24.06.2013). Рус. пер.: Тысячи людей вышли протестовать против выборов в Москве // ИноПресса. 2011. 6 декабря (<www.inopressa.ru/article/06dec2011/wsj/russia6.html>, последний доступ 24.06.2013).

[284] Gosk S. T ousands of Democracy Campaigners Protest in Russia // NBC News – Moscow. 2011. December 10 (TV-передача, последний доступ 24.06.2013). Рус. пер.: На митинг на Болотной вышел средний класс // ИноТВ. 2011. 12 декабря (, последний доступ 24.06.2013). В русском переводе показателен своего рода смысловой «гравитационный» эффект, производимый понятием «средний класс», которое отсутствует в оригинальном заголовке.

[285] Walker Sh. The Kremlin Has a Big Problem as Young, Middle-Class Russians Engage in Politics // The Independent. 2011. December 12. Рус. пер.: Интерес к политике молодых россиян из среднего класса стал для Кремля проблемой // ИноСМИ. 2011. 12 декабря (, последний доступ 24.06.2013).

[286] Kramer A., Herszenhorn D. Boosted by Putin, Russia’s Middle Class Turns on Him // The New York Times. 2011. December 11. Рус. пер.: Поддержанный Путиным российский средний класс выступает против него // ИноСМИ. 2011. 12 декабря (<www.inosmi.ru/social/20111212/180073748.html>, последний доступ 24.06.2013).