– Безусловно, – ответил Битти.
Уилл не сказал ничего. Он много раз наблюдал, как Сайм оперирует, но не имел никакого желания делиться этими сведениями с присутствующими из опасений, куда может завести их этот разговор.
– Нельзя не согласиться, что он лучший хирург этого государства, – заявил Дункан.
Рейвен не сомневался, что первым, кто с этим согласится, будет сам Сайм.
– А вам известно, что он первым осуществил ампутацию в области бедренного сустава?
– Известно, – ответил Уилл, постаравшись изгнать из голоса раздражение. Ему претила уверенность Дункана в его невежестве. Как будто можно было изучать в Эдинбурге медицину и не знать о подобных вещах. – Но пациент умер, – добавил он.
– Спустя несколько недель после операции, так что это не имеет значения.
– Держу пари, это имело значение для пациента. В любом случае не думаю, что Симпсон согласится с полным превосходством Сайма.
– Вероятно, не согласится, – признал Джеймс. – Как я понимаю, особой приязни между ними нет. Мне рассказывали, что они как-то чуть не подрались под дверью пациента.
– Из-за чего? – спросил Битти с живейшим любопытством.
– Я слышал, что Сайм опубликовал в научном журнале статью, критикующую подход Симпсона к этому случаю.
– Понятно, – сказал Рейвен, хотя ему ничего не было понятно.
Светила медицины, похоже, только этим и занимались. Критика коллеги на страницах профессионального издания, как правило, не рассматривалась как повод для драки, так что там явно было что-то еще.
К тому времени, как они вошли, анатомический театр действительно был практически полон. Им удалось найти места в задних рядах, и вид на операционный стол закрывало целое море шляп, что вполне устраивало Рейвена. Но тут кто-то, перекрикивая гул толпы, заорал:
– Шляпы! Шляпы!
И головные уборы схлынули волной. Дункан жадно подался вперед, а Битти откинулся на спинку стула и сложил на груди руки с таким видом, будто явился на театральное представление. Рядом с ними Рейвен, застыв, с тоской ждал неизбежного.
Несколько минут спустя отворилась дверь в задней части театра, и все разговоры замерли. Первым вошел особый служащий, заведующий инструментами: маленький человечек в огромном фартуке, который тщательнейшим образом проверил многочисленные орудия, разложенные на столе под окном. Дверь открылась вновь, и вошел профессор Сайм в сопровождении Генри, который всегда ему ассистировал.
Рейвена всегда немного удивляла скромная внешность профессора. Гигант хирургии был невысоким худым человеком с суровым неулыбчивым лицом. Весь он был какой-то серый – глаза, волосы, одежда, – и голос у него был тусклый, бессильный.
У него не было ни бьющей ключом энергии Листона, ни красноречия Нокса. Он вообще выглядел каким-то жалким. Рейвен, быть может, и не поверил бы историям о его исключительно буйном и мерзком характере, не будь он сам свидетелем многочисленных проявлений оного. Несмотря на это, Сайм умудрялся пробуждать необыкновенную верность в тех, с кем он работал непосредственно. Быть может, под маской скандалиста скрывалась великодушная и заботливая натура, но Уиллу ни разу не случалось наблюдать ее в действии.
То недолгое время, что он учился хирургии под началом Сайма, профессор питал к нему нескрываемое отвращение, источником которого, как подозревал Рейвен, послужил один печальный случай, имевший место в этом самом театре. Дело было жарким летним днем, в августе, вскоре после того, как Уилл начал учебу в университете. В помещении было столько же народу, как и сегодня, но стояла к тому же страшная духота, и у студента закружилась голова – еще даже до того, как началась операция. Он вспомнил, как запах гниения, исходивший от конечности пациента, проник ему в нос, в рот, и ему казалось, что он вот-вот задохнется, а потом этот страшный скрежет хирургического ножа, пилящего кость, и нечеловеческие вопли оперируемого, – и его стало мутить. Он попытался поскорее выбраться из зала, но путь преграждали другие зрители, слишком увлеченные разворачивающимся зрелищем, чтобы вовремя заметить его и уступить дорогу. Его вырвало у самых дверей, на виду у Сайма, а тот обладал острым взглядом и никогда ничего не забывал. С тех пор профессор обращался с ним как с парией и прилюдно унижал для примера всякий раз, как ему хотелось вбить что-либо в головы однокашников Рейвена.
Особенно ему запомнились насмешки состоявших при Сайме перевязчиков. Уилл узнал некоторых из них – они стояли у стола с карманами, набитыми кетгутом, который был у них наготове, чтобы вовремя вручить профессору. Но до того им была уготована гораздо более жестокая роль.
Сайм уселся на простой стул, стоявший слева от операционного стола, кивнул именитым гостям, собравшимся в первом ряду, и подал знак, чтобы внесли первого пациента.
– Говорят, он никогда не тратит ни единого лишнего слова, ни лишней капли крови, – восхищенно прошептал Дункан.
Четверо перевязчиков внесли пациента в плетеной корзине; тот был накрыт грубым красным одеялом и прятал лицо в складках ткани. Когда он поднял голову, Рейвен с ужасом узнал работягу, которого проучил за то, что тот бил свою жену.
Галлахер настороженно осмотрелся, заметил многочисленную публику, явившуюся сюда, чтобы посмотреть, как его будут оперировать. Он продолжал цепляться за одеяло здоровой рукой, не желая его отпускать, и это вызвало смех в аудитории, однако быстро заглохший под уничтожающим взглядом профессора.
Уилл не находил в ситуации ничего забавного. Веселье на галерке напомнило ему слова Симпсона о склонности медиков легкомысленно относиться к чужим страданиям: они шутят над шрамами только потому, что сами никогда не страдали от ран.
Его рука сама собой взлетела к щеке. Рана имелась, да, – но теперь он страдал от гораздо более глубоких чувств: вины и стыда.
Сайм поднялся со стула и, стоя спиной к пациенту, обратился к аудитории:
– Этот человек страдает от гнойного воспаления в кисти правой руки, – сказал он и отогнул одеяло, обнажив раздутую и отвратительно бледную кисть.
Запах гниющий плоти – неотъемлемая часть любого хирургического отделения – растекся по залу, достигнув самых задних рядов. Те из зрителей, кто был непривычен к подобной вони, прижали к лицам платки. Для Рейвена запах был тем нестерпимее, что сам он имел непосредственное отношение к его возникновению.