Сказано это было отчасти для того, чтобы поддержать Битти, но в первую очередь чтобы выразить солидарность перед лицом общего противника.
– Есть большой риск утонуть, мой мальчик, – сказал Симпсон. – Разрушенную репутацию восстановить невозможно.
В этот момент в комнату вошла Сара с кофейником и наклонилась, чтобы налить кофе. Уилл вдруг поймал себя на том, что разглядывает ее затылок, хотя разобрать что-либо под чепцом было невозможно. Интересно, что выявило бы изучение ее черепа? Воинственные наклонности? Отсутствие чувства приличия?
Когда она повернулась, чтобы выйти из комнаты, Рейвен заметил, что из-под ее белого чепца выбился один-единственный медового цвета завиток – сзади, на шее. Он рассеянно задумался о том, чем могут пахнуть ее волосы, и, наверное, в первый раз понял, как же она на самом деле юна.
Прихватив с собой кофе, Рейвен подошел к окну и принялся разглядывать попугая, который в ответ подозрительно косился со своей жердочки.
Подошел и Битти, как бы для того, чтобы получше разглядеть яркую, пусть и сварливую птицу, а на деле явно желая потолковать в стороне от остальных.
– Легко ему говорить, – сказал он тихо.
– Что говорить?
– Все эти напыщенные речи насчет того, как доктор может зарабатывать деньги, а как не может. Легко быть морально безупречным, если у тебя карманы полны.
Уилл подумал, уж не догадался ли Битти о плачевном состоянии его финансов.
– Признаю, – ответил он, – мне было бы нелегко блюсти моральные принципы, предложи мне какая-нибудь богатая и легковерная дама вознаграждение за безопасную, пусть и бесполезную процедуру. И если благодаря вере в лечение она и вправду почувствует себя лучше, то может ли такое лечение считаться бесполезным? Быть может, один этот вопрос избавил бы меня от мук совести.
– У меня к вам предложение, которое не затруднит вас подобной этической дилеммой, – сказал Джон. – Есть пациентка, которая нуждается в определенной процедуре, но не может решиться на нее без воздействия эфира. Я сказал ей, что нашел человека, который сумеет рассчитать дозу.
– Меня? – спросил Рейвен, не смея этому верить.
– Конечно. И как партнеру самого доктора Симпсона, вам, конечно, причитается вполне приличное вознаграждение.
– Я всего лишь ученик и едва ли могу считаться экспертом.
– Уверен, вы достаточно профессиональны. Что вы теряете?
Уилл встретился взглядом с собственным отражением в темном окне. Рана на щеке заныла, напоминая о том, что ему и в самом деле было что терять.
– Насколько приличное? – спросил он.
Глава 19
На следующий день Рейвену было даровано освобождение от хаоса утреннего приема: ученичество у Симпсона предполагало регулярные дежурства в Королевском родильном доме. К сожалению, не во власти профессора было избавить его еще и от головной боли, терзавшей на каждом шагу. Конечно, накануне вечером он прикладывался к кларету с большим, чем обычно, энтузиазмом. Но ведь у него было что праздновать: предложение Битти и перспективу в скором времени вернуть Флинту долг. Однако вполне терпимые побочные эффекты возлияний усилились стократно, когда наутро после завтрака Дункан позвал Уилла помочь с исследованиями.
Поначалу Рейвену стало любопытно, куда девалось нежелание Джеймса допускать его до настоящей работы: неужели вчерашние высказывания возвысили его во мнении юного дарования? Оказалось, что Дункан приготовил свежую подборку потенциальных анестетиков и Уиллу была отведена роль лабораторной мыши. Джеймс водил у него перед носом очередной пробиркой, а Рейвен прилежно вдыхал пары, но результатом стало лишь легкое головокружение – и адская боль в висках.
Родильный дом располагался в Милтон-хаус, в Кэнонгейте: георгианский[31] особняк, который либо видал лучшие времена, либо с самого начала был выстроен так, чтобы отпугивать нежеланных гостей угрозой неизбежного обвала. Рейвен должен был представиться доктору Цайглеру, главному хирургу, и, учитывая непрерывный грохот в висках, он надеялся, что тот окажется похожим на Симпсона, а не на Сайма.
Дверь открыла внушительного вида особа в накрахмаленном чепце, которая окинула его изучающим взглядом. Вид у нее был такой, будто она собирается взять метлу и выставить его вон. Очевидно, борода отрастала не так быстро – или была не настолько густой, чтобы достичь того эффекта, на который он надеялся.
– Мистер Уилл Рейвен. К доктору Цайглеру. Я ученик доктора Симпсона. Как я понимаю, меня здесь ожидают.
Рейвен упомянул имя патрона в надежде, что оно откроет ему двери в больницу без дальнейших проволочек. Особа, однако, ничего ему на это не ответила, а ее взгляд опустился куда-то вниз – и замер. Уилл поневоле тоже посмотрел вниз и уперся взглядом в собственные сапоги. Выглядели они вполне обычно – к подошве пристал тонкий слой грязи: неудивительно, учитывая, что весь путь с Куин-стрит он проделал пешком.
– Миссис Стивенсон. Старшая медсестра. Буду благодарна, если вы вытрете ноги, прежде чем войти.
Рейвен был готов биться об заклад, что она редко кого благодарила за что-либо другое. Медсестра стояла, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдала за тем, как он чистит сапоги о скребок для обуви, привинченный у дверей. Удовлетворившись результатом, отступила в сторону.
– Доктор Цайглер в палате. У него обход.
Стивенсон ткнула пальцем в сторону двери, ведущей налево, потом повернулась и исчезла за дверью справа, оставив Уилла в коридоре одного. Он двинулся туда, куда ему было сказано; в воздухе витал слабый аромат лимона, смешанный с каким-то более тяжелым запахом: куда лучше, чем та невыносимая вонь, которая у него прочно ассоциировалась с Королевской лечебницей.
В палате сильно дуло: все окна были открыты нараспашку – верно, для того, чтобы не допустить в больницу родильную горячку, бич всех подобных заведений, – а в камине в конце палаты ревел огонь, чтобы отогнать холод. Вдоль одной из стен выстроились койки; в центре помещения стоял большой стол, за которым сидел маленький темноволосый человек, писавший что-то в официального вида тетради. Заслышав шаги Рейвена, он, не отводя взгляда от записей, поднял ладонь, как бы говоря ему обождать.
[31] Георгианский стиль – архитектурная традиция Великобритании, местный вариант классицизма, связанный со временем правления королей Георгов I–III (1714–1811).