Избранное: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ну, а теперь все по порядку. Сперва о собственничестве: с самого начала необходимо уяснить себе, что чувство собственности нельзя отождествлять ни с обывательским восприятием окружающей действительности, ни с мещанским образом жизни. Учитывая, что кое-кто у нас может похвастаться состоянием уже не только мелко-, но и крупнобуржуазным (ведь у нас есть несколько мультимиллионеров не просто местного, но мирового масштаба), нужно сказать, что собственничество — это явление постоянное и прочное, не связанное ни с одной классовой формацией, ни с одной формой общественного сознания. Человек может хоть наизнанку вывернуться, хоть из кожи вон вылезти, — он все равно остается собственником. Прежде, чем Л. Толстой понял, сколько земли нужно человеку, он долго пытался разбогатеть, скупая земли. Вообще в жизни нужно многого лишиться, чтобы осознать, что мы ничего не утратили.

В самом деле, ничего истинно важного мы потерять не можем. Именно это сознание дает нам глубокое понимание культуры, созданной человеком. Таким образом, если вы в своем вопросе противопоставляете культуру — собственничеству, то до некоторой степени вы правы. Однако лишь до некоторой степени, поскольку освоение культуры и степень культурности также являются разновидностью собственности, к счастью, собственности неотчуждаемой. С этой точки зрения вновь испеченным миллионерам есть чего опасаться: утратив состояние, они лишатся всего. Как собственники всех времен и народов, несмотря на все ярлыки и братиславско-голливудское чванство, они вульгарны и бескультурны: под их состояниями — пустота.

Что в этом плане может сделать литература? Может ли она повлиять на социалистических снобов? Ответ может быть только один: снобы приходят и уходят, а литература остается. Остается и сохраняет духовные ценности. Литература может не измышлять новых ценностей. Довольно того, если она сохранит существующие. Литература побеждает тем и тогда, если и когда ей удается сохранить непреходящие нравственные нормы.

О культуре нации судят не по ее вершинам, а по среднему уровню, И все же сейчас мы обратимся к этим верхам. Я имею в виду техническую интеллигенцию — инженеров, директоров предприятий, служащих министерств и ведомств, а также врачей, учителей и т. п., то есть тех, кого мы называем социалистической интеллигенцией. Достаточно ли высок их культурный уровень? Читают ли они книги, размышляют о прочитанном, ходят в театр? Или им хватает расхожих детективов и «Анжелики»[92]? Знают ли они, например, современную словацкую литературу, или она настолько неинтересна, что не занимает их?

— О культурном уровне нации судят по всем параметрам и критериям сверху донизу, а следовательно, и по среднему уровню тоже. Только последний едва ли нам многое объяснит, поскольку среднего уровня, как такового, не существует, он наличествует только в статистических сводках. Низы, например, количество неграмотных и полуграмотных, нам говорят достаточно и весьма красноречиво, но не о культуре, а о бескультурности. А что же высоты? Вы выбрали техническую интеллигенцию — инженеров, директоров, служащих министерств и ведомств. А почему бы нам не заняться, к примеру, литераторами? И не выяснить, каков культурный уровень словацких музыкантов или художников? Я процитирую Вас: «Читают ли они книги, размышляют о прочитанном, ходят в театр? Или им хватает расхожих детективов и «Анжелики»?»

И еще один серьезный вопрос: является ли все вышеперечисленное, — только это, именно это и особенно это, — показателем культурного уровня?

Тут снова не один, а множество вопросов. При поверхностном взгляде на вещи, при неглубоком знании предмета, даже если оно основано не только на субъективном опыте, а главным образом на научных исследованиях в области культуры, на статистических данных о посещаемости театров, библиотек или выставок, о спросе на культурные ценности, мы могли бы быть вполне удовлетворены нынешним положением дел. Однако иной взгляд, то есть проведенный качественный анализ показал, что не все то золото, что блестит, что в большинстве случаев это лишь — сусальная позолота, а мы и в области культуры быстро и ловко научились обманывать сами себя, как говорится, сами себе фигу в кармане показываем. Подобные обманы на благодатной почве культуры хорошо известны, и мы не будем на этом подробно останавливаться. Лишь один пример. Библиотечное дело у нас является, пожалуй, наиболее продуманной, организованной и наилучшим образом отлаженной и действующей культурной субсистемой. Растут библиотечные фонды, а число читаемых книг просто вызывает бурный восторг и оптимизм. Несколько лет назад сотрудники «Матицы Словенской» провели исследования читательского состава и спроса книг в городских библиотеках. Результаты оказались просто удручающими. В ходе исследований выяснилось, к примеру, что самой популярной книгой у наших читателей является «Анжелика» последних лет — «Героическая колдунья», что в первой десятке самых популярных книг — исключительно детективы и прочие кошмарные истории того же сорта. Причем, в этом участвуют все слои населения сверху донизу, хотя и неравномерно. Из этого следует, что наш культурный уровень — весьма невысок. Это всего лишь то, что мы приносим на ярмарку жизни, а не то, что органично освоено нами.

Культура, культурный уровень должны были бы возрастать прямо пропорционально жизненному опыту. У нас же наоборот. Опыт становится врагом культуры: школьник, в среднем, обладает более высоким уровнем культуры, чем студент, студент, в свою очередь, культурнее работающего человека. Таким образом, опыт в большинстве случаев не укрепляет связь с культурой, а наоборот, убивает ее.

Культура тесно связана с нашим образом жизни, а также, например, и с экономикой, хозяйством. Однако часто можно услышать мнение, что хороший работник должен быть прежде всего хорошим специалистом, а уже потом человеком, разбирающимся в культуре, в литературе. Не является ли такая точка зрения вредной и даже опасной? Как может бескультурный человек, будь он даже хорошим специалистом, решать, какие дома нужно строить, где возводить фабрику, куда спускать отработанные воды, кого продвинуть по службе, кому урезать премию… Как Вы думаете, что может предпринять в этом отношении культура, в самом широком смысле слова?

Культура — это нечто большее, чем чтение книг, слушание музыки, посещение выставок и театров, и даже нечто большее, чем все это вместе взятое. Культура — это связь, единство, цельность или хотя бы стремление к цельности личности. В свою очередь, цельность человеческой личности — это опять же не просто сумма желательных качеств, а сложный комплекс взаимообусловленных связей. И вот при таком, более широком подходе я не вижу принципиального противоречия между профессионализмом, например, в области техники и культурой. Я думаю, что такая антитеза, известная, скажем, по Эренбургу, возникла из-за поверхностного восприятия действительности. Выдающийся математик культурен уже потому, что он — выдающийся математик, а все остальное — как правило, так оно и бывает — прикладывается. И если мы говорим о культуре, нам следует раздвинуть свои литературные рамки. Раз человек — плохой специалист, то он будет и плохим директором, а плохой директор не задумываясь спустит отходы в реку, даже если при этом он, по чистой случайности, обожает Баха.

Иногда я не могу избавиться от ощущения, что некоторые наши руководящие деятели, должностные лица и другие работники страдают неким, назовем это «баронским комплексом». Чтобы Вам было понятнее, поясню: кое-кто из поколения, видевшего в своем детстве фон-баронов, помнящего, как те разъезжали в каретах и жили в своих усадьбах, теперь и сами строят из себя господ. Сегодня, при социализме, некоторые, кажется, ни о чем другом и не мечтают, только бы возродить в себе этот комплекс. То есть построить себе дом, кататься в собственной машине, вести барский образ жизни. Социализм частенько становится для них лишь средством достижения этих целей. Какова же в этом случае ценность наших идеалов? Не кажется ли Вам, что некоторые люди в принципе не поняли сущности социализма? И с другой стороны — нет ли в этом и нашей вины?

Я мог бы назвать не один, а целую уйму комплексов — при таких «геологических сдвигах», иначе и быть не могло. Это, к примеру, комплекс страха перед бедностью, который у тех, кто ее испытал, ведет к невероятной гобсековской скаредности. Комплекс, о котором говорите Вы, несколько иной. Известный словацкий писатель когда-то назвал его «вымещением зла». Здесь словак как бы вымещает зло на истории, и как homo novus[93], в историческом смысле первопроходец, он немного смешон. Немного смешон и немного трогателен.

В одном из своих предыдущих выступлений на страницах «Нового слова» Вы сказали, что после пятидесяти лет писать прозу больше не будете. Вы по-прежнему придерживаетесь этих слов? Не охватил ли Вас здоровый творческий гнев, и нет ли у Вас планов снова сказать «слово о современности» в рассказе или романе?

«…iam nunquam carmina scribam»[94], нет я не в такой степени разгневан на действительность, чтобы изменить свое решение. Кроме того, я стал мудрее на несколько лет и это тоже предостерегает меня от обращения к художественной прозе.

Я хотел бы писать публицистические статьи — правда, не постоянно и не о чем попало. Потому что, как Вы сказали, во мне достаточно гнева на действительность. И тут я хотел бы вспомнить Гёте: «O Wirklichkeit, mich reizt deine böse Gestalt»[95].

1979

Перевод И. Сырковой.

МЕЧТЫ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

Мечты всегда опережают действительность. В период между двумя мировыми войнами в среде художественной интеллигенции возникло стойкое убеждение, будто мировая культура пришла к извечной своей цели — к единству. Об этом говорили многие, пожалуй, всех определеннее Илья Эренбург. Думаю, однако, в этой убежденности, сколь бы прекрасной она ни была, заключалось больше иллюзии, нежели реального содержания. Порождалась иллюзия двумя причинами. Во-первых, писатели, все честные интеллигенты того времени объединились на общей платформе борьбы с фашизмом. Действительно, возник единый фронт — фронт гуманизма. Но это было единство людей, а не  х у д о ж е с т в е н н ы х  идей. И во-вторых, говоря «культура», «единая культура», нередко имели в виду лишь европейскую культуру, а то и вовсе сужали это понятие до рамок «парижской культуры».

Сегодня, когда радио- и телеволны с легкостью преодолевают любые расстояния, когда мир стал свидетелем небывалого информационного взрыва, со всей очевидностью обнаружилось, сколь многообразную и противоречивую картину являет собою мировая культура. Иначе, конечно, и быть не может. Но многообразие не должно превратиться в замкнутость и разделенность. Ибо единство культуры — это необходимое условие ее существования. Сегодня, в пору мощного развития технической цивилизации, в частности, мрачных ее порождений — средств массового уничтожения, особенно ясно, что жизнь может быть защищена только совместными усилиями. В этих усилиях всех людей свою роль призвана сыграть и единая мировая гуманистическая культура.

Но опять-таки не будем предаваться иллюзиям, не будем подменять действительность идеалом. Предстоит решить немало проблем. Целые регионы, такие, как Африка, Ближний Восток, развиваются как бы внутри самих себя, пока слабо ощущаются контакты с художественными идеями, возникающими в других частях планеты.

Конечно, эгоистические, если можно так выразиться, заблуждения всегда были присущи, прежде всего, европейской культуре, определенной ее части. Подобно известному герою Оскара Уайльда, она любовно всматривалась в собственное отражение, не желая замечать происходящего вокруг. Но сегодня, мне кажется, эпидемия нарциссизма начинает отчасти задевать и некоторые молодые литературы стран третьего мира.

И даже социалистические литературы, полагаю, не всегда в достаточной мере ощущают себя частицей мира. Об этом надо задуматься: ведь культура социализма есть совесть человечества, она предлагает людям новые идеи, несет свет добра и разума, и необходимо видеть и рассматривать со в мировом контексте. Для этого многое еще надо сделать.

В частности, развеять многочисленные мифы, сопровождающие ход развития социалистических культур. Эти мифы нагнетаются в капиталистических странах и отравляют сознание даже честных людей. Один из таких мифов, может быть, миф номер один, — легенда о несвободе писателя в наших странах. Как творится подобная легенда, нам хорошо известно, не последнюю роль здесь играют все те же средства массовой коммуникации. Мой родной город Братислава находится в близком соседстве с Веной, наши телеантенны принимают передачи австрийского телевидения. И нередко открываются внутренние механизмы идеологической пропаганды наших оппонентов, становятся видны методы и приемы сотворения мифов.

С подобными мифами надо сражаться не словесной софистикой, им надо противопоставлять реальные конкретные достижения наших культур. Я думаю, ничто не убедит непредвзятых интеллигентов Запада в истинной свободе советских художников с такой силой, как, допустим, само нынешнее состояние художественной прозы в СССР. Это самый весомый аргумент. То же можно сказать, допустим, и о польской литературе, в которой романный жанр достиг за последние годы заметных успехов.

К сожалению, на Западе далеко не всегда представляют себе истинное состояние наших литератур: потому многие столь легко и поддаются там влиянию мифов. Вот почему, я думаю, одно из центральных мест на международном совещании писателей в Болгарии должен занять широкий, откровенный рассказ о действительной — невыдуманной! — художественной жизни в странах социализма. Только в этом случае и на этой основе может состояться полезный диалог.

Именно диалог — монологические выступления еще не обеспечат единства культур. А смысл писательских встреч, как я их понимаю, в том и состоит, чтобы каждый раз делать пусть небольшой, но шаг в этом решающем направлении, к этой главной цели.

Путь к ней неблизок. Сократят его не лирический туман, не прекраснодушные слова о единстве. Нужен конкретный разговор о самом важном, нужен язык реальных фактов.

Перевод А. Косорукова.

[92] Серия романов французских писателей Анн и Серж Голон.

[93] Новый человек (лат.).

[94] Я уже никогда не стану писать стихи (лат.).

[95] О действительность, меня не оставляет в покое твой недобрый лик (нем.).