Куликовская победа Димитрия Ивановича Донского: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Надобно полагать, что здесь великий князь окончательно убедился в измене Олега рязанского, который до сей минуты хитрил и продолжал дружески сноситься с Димитрием. Вероятно, это обстоятельство и побудило сего последнего, вместо того чтобы перейти Оку под Коломной и вступить во внутренние пределы Рязанской земли, уклониться несколько к западу, чтобы их миновать. Может быть, принимая это направление, он также давал время присоединиться к нему тем московским отрядам, которые еще не успели собраться.

На следующее утро после помянутого смотра князья и бояре отстояли обедню в соборном Коломенском храме, благословились у владыки Герасима и выступили в дальнейший поход левым прибрежьем Оки. Достигнув устья реки Лопасни, войско остановилось. Тут присоединился к нему воевода Тимофей Васильевич Вельяминов, он привел тех ратников, которые собрались в Москве уже после выступления великого князя. Димитрий выслушал здесь новые вести о положении своих неприятелей и повелел войску в этом месте перевозиться за Оку. Когда окончилась переправа, он вновь сделал смотр всему ополчению и вновь велел его сосчитать. Летописцы наши, очевидно, преувеличивают число русского войска, говоря, что насчитали более 200000 ратников. Мы будем ближе к истине, если по некоторым соображениям предположим, что их было не менее ста и не более полутораста тысяч. Во всяком случае летописцы совершенно верно замечают, что такой великой рати еще никогда не выставляла Русская земля. А между тем эта рать собрана была далеко не со всей Русской земли, но только во владениях московского великого князя и подручных ему мелких удельных князей Северо-Восточной Руси.

Ни один из областных князей того времени не принял участия в столь славном предприятии, хотя Димитрий всюду посылал гонцов с грамотами. Князья эти или боялись татар, или завидовали Москве и не желали помогать усилению своего соперника. Не говоря уже об Олеге рязанском, великий князь тверской Михаил Александрович также не пришел на помощь московитянам. Даже собственный тесть московского князя Димитрий Константинович нижегородский не только сам не явился, но и совсем не прислал своих дружин зятю. Не явились также смоляне и новгородцы. А черниговцы, киевляне и волынцы в то время находились уже под властию литовскою.

Димитрий Иванович, однако, не смущался безучастием других областей. Он только жалел, что у него мало пешей рати, которая при скором походе не могла всегда поспевать за конницею. Поэтому он оставил у Лопасни помянутого воеводу Тимофея Васильевича Вельяминова, чтобы тот собрал все отставшие или рассыпавшиеся отряды и в порядке привел бы их в Главную рать. По всем признакам воевода успешно исполнил это поручение.

От Лопасни войско двинулось прямо к Верхнему Дону, направляясь вдоль западных рязанских пределов или собственно по древней земле вятичей. Великий князь строго наказал, чтобы ратники на походе не обижали жителей, не грабили и не убивали их. Он, очевидно, избегал всякого повода раздражать против себя рязанцев, чтобы они не вздумали враждебно действовать у него в тылу. И действительно, благодаря разумным распоряжениям вождей весь этот переход совершился довольно скоро и благополучно. Притом и самая погода благоприятствовала походу: хотя осень уже началась, но стояли ясные, теплые дни.

Во время этого похода Димитрий Иванович получил еще неожиданную помощь. К нему приспели с своими дружинами два брата Ольгердовича, Андрей полоцкий, княживший тогда во Пскойе, и Димитрий брянский. Они приходились родными братьями Ягайлу, но только по отцу, а не по матери; после отцовской смерти были им обижены при разделе владений, удалились из Литвы и, будучи православного исповедания, получили в Северо-Восточной Руси некоторые города на правах подручников великого князя московского. К тому же они были свояками Владимиру Андреевичу серпуховскому, женатому на их сестре, дочери Ольгерда литовского. Димитрий обрадовался приходу двух Ольгердовичей в особенности потому, что они славились своею воинскою опытностью, а также могли быть полезны на случай войны с их братом Ягайлом.

Следуя на всем этом походе правилам осторожности и предусмотрительности, великий князь постоянно собирал вести о положении, силах и намерениях своих неприятелей. Между прочим, он отрядил вперед расторопного боярина Семена Мелика с отборной конницей; в ее числе находились московские дворяне Кренин, Тынин, Горский, Чириков, Карп Александрович и другие, известные своим удальством и сметливостью. Им дано поручение ехать под самую татарскую сторожу, наблюдать за неприятелем и сообщать о нем верные сведения. Очевидно, разведочная часть (то, что мы называем рекогносцировкой) — это необходимое условие успеха на войне — составляла особую заботу главного предводителя русской рати и его умных советников.

IV

Военный совет. Приметы

Приблизясь к Дону, Димитрий Иванович остановил полки и расположился на месте, называвшемся Березой, где и подождал отставшую пешую рать. Тут явились к нему дворяне Петр Горский и Карп Александрович, присланные боярином Меликом с добытым языком, т. е. с захваченным в плен татарином, который оказался из свиты самого Мамая. Под угрозой жестокой пытки начали допрашивать его и узнали следующее. Мамай стоит уже на Кузьминой гати, но подвигается вперед медленно, ибо все ожидает Олега рязанского и Ягайла литовского; о близости Димитрия московского он пока не ведает, полагаясь на грамоты Олега, который уверял его, что московский князь не отважится выйти навстречу. Однако можно было полагать, что дня через три Мамай перейдет на левую сторону Дона.

В то же время пришли вести и с другой стороны; Ягайло, шедший с литовским войском на соединение с Мамаем, стоял уже на берегах реки Упы у Одоева. Только об Олеге рязанском не имелось никаких положительных сведений: неизвестно было, что он намеревался предпринять и даже где он тогда находился. Московитяне проклинали его как изменника и предателя Русской земли. Но последнее было не совсем справедливо. Рязанский князь хлопотал главным образом о собственной земле, старался избавить ее от нового нашествия татарских полчищ, а потому изъявлял притворную преданность Мамаю и сносился с Ягайлом. Но в самом деле он под разными предлогами не шел к ним на соединение и не давал ни тому ни другому верных известий о походе московского князя. Вероятно, Олег и сам не знал, к какой стороне окончательно пристать и на что решиться в таких затруднительных обстоятельствах. Но как бы то ни было, по некоторым признакам он именно способствовал тому, что Мамай медлил за Доном, а Ягайло потерял много времени у Одоева.

Димитрий Иванович начал совещаться с князьями и воеводами. «Где давать битву? — спрашивал он. — Дожидать ли татар на сей стороне Дона или перевозиться на ту сторону?»

Мнения разделились. Некоторые голоса склонялись к тому, чтобы не переходить реку и не оставлять у себя в тылу Литву и рязанцев: в случае неудачи легче будет отступить и уйти в свою землю. Но другие были противного мнения, в том числе и братья Ольгер-довичи, которые с особою убедительностью настаивали на немедленной переправе за Дон. «Если останемся здесь, — рассуждали они, — то дадим место малодушию. А если перевеземся на ту сторону Дона, то крепкий дух будет в воинстве твоем. Зная, что отступить и бежать некуда, что остается только победить или лечь костьми, воины будут сражаться мужественно. А что языки (вести) страшат нас несметною татарскою силою, то не в силе Бог, но в правде». Приводили также Димитрию известные по летописям примеры его славных предков: так, Ярослав, переправляясь за Днепр, победил окаянного Святополка; Александр Невский, перейдя реку, поразил шведов.

Напомнили и необходимость предупредить соединение Ягайла с Мамаем.

Великий князь решительно принял мнение Ольгердовичей и поощрял более осторожных воевод такими словами: «Любезные друзья и братья. Ведайте, что я пришел сюда не за тем, чтобы на Олега смотреть или реку Дон стеречь, но дабы Русскую землю от пленения и разорения избавить или голову свою за всех положить; честная смерть лучше плохого живота. Лучше было бы мне нейти против безбожных татар, нежели, пришед и ничтоже сотворив, воротиться вспять. Ныне же пойдем за Дон и там или победим и все от гибели сохраним, или сложим свои головы за святые церкви, за православную веру и за братию нашу христиан».

На решимость Димитрия немало подействовала и полученная перед тем грамота от игумена Сергия. Посылаемые от великого князя на Москву гонцы извещали его супругу, духовенство и оставшихся бояр о походе русской рати. Преподобный игумен справлялся о ней с горячим участием и прислал великому князю грамоту, в которой вновь благословлял его на подвиг, побуждал биться с татарами и обещал победу. «Чтобы еси, господине, таки пошел, — писал он. — А поможет ти Бог и пречистая Богородица». С грамотою Сергий прислал Димитрию и освященный хлебец и просфору.

7 сентября, в пятницу, накануне праздника Рождества Богородицы, русское войско придвинулось к самому Дону. Великий князь велел нарубить дерев и хворосту в соседних дубравах и наводить мосты для пехоты, а для конницы искать бродов, что не представляло больших трудностей, так как Дон в тех местах еще близок к своим верховьям и не отличается ни шириною, ни глубиною своего течения.

Распоряжения эти оказались вполне благоразумны, и более нельзя было терять ни одной минуты. К великому князю прискакал со своей сторожей Семен Мелик и доложил, что он уже бился с передовыми татарскими наездниками и что они гнались за ним до Большой русской рати, что сам Мамай уже на Гусином броду, он теперь знает о приходе Димитрия и спешит к Дону, чтобы загородить русским переправу до прибытия Ягайла. О последнем также получилось известие, что он уже двинулся от Одоева навстречу Мамаю.

«Сии на колесницах и на конех, мы же имя Господа Бога нашего призовем», — повторял Димитрий из псалма Давидова, ободряя окружавших его воинов.

К ночи русская рать успела переправиться за Дон и расположилась на лесистых холмах при впадении в него реки Непрядвы. За этими холмами лежало широкое десятиверстное поле, называвшееся Куликовым, посреди его протекала речка Смолка, к верховьям которой с обеих сторон шли отлогие спуски. За этой-то речкой на противоположных возвышениях разбила свой стан орда Мамая, который пришел сюда в то же время, но уже к ночи и, таким образом, не успел помешать русской переправе. На самом возвышенном месте поля, на так называемом Красном холме, поставлен был шатер самого хана, а около него располагались ставки его ближних воевод или темников. Окрестности Куликова поля представляли пересеченную, овражистую местность, были покрыты кустарником и рощами, а отчасти дебрями, т. е. лесными зарослями на влажных местах.

В числе главных воевод у Димитрия Ивановича находился некто Димитрий Боброк, волынский боярин. В те времена Москва привлекала к себе большое количество выходцев из других русских земель. Многие бояре и дружинники, тяготясь жить в областях, слишком угнетаемых татарами, или не желая оставаться в краях, покоренных Литвою, уходили с родины в Москву, уже славную между русскими землями, поступали на службу к великому князю московскому и получали от него поместья и жалованье. Особенно приходили многие бояре и дворяне из Северной и Черниговской земель, а также из земли Волынской. Это были люди большею частью предприимчивые, опытные и усердные. К таким-то выходцам принадлежал и Димитрий Боброк. (Святой Петр-митрополит был также родом из Волыни, а святой Алексий-митрополит происходил из черниговских бояр.) Боброк уже успел отличиться несколькими победами, предводительствуя полками великого князя московского в его войнах с соседями, и вообще слыл человеком очень искусным в ратном деле, даже знахарем. Он умел гадать по разным знамениям и вызвался показать великому князю приметы, по которым можно узнать судьбу предстоявшего сражения.

Ночь была теплая и тихая. Великий князь и Димитрий Боброк сели на коней, выехали на Куликово поле, стали между обеих ратей и, обратясь лицом к татарам, начали прислушиваться. До них доносились великий клич и стук, как будто происходило шумное торжище или город строили и в трубы звучали. Позади татарского стана слышалось завывание волков, на левой стороне, носясь в воздухе, клектали орлы и граяли вороны, а на правой стороне, над рекою Непрядвою, вились стаи гусей, лебедей и уток и трепетно плескались крыльями, как бы перед страшною бурею.

«Что слышал еси, господине княже?» — спросил волынец.

«Слышал, брате, страх и грозу велию», — отвечал Димитрий.

«Обратись, княже, на полки русские».

Димитрий повернул коня. На русской стороне была тишина великая.

«Что, господине, слышишь?» — переспросил Боб-рок.

«Ничего не слышу, — заметил великий князь, — только видел я будто зарево, исходящее от многих огней».

«Господине княже, благодари Бога, пречистую Богородицу, великого чудотворца Петра и всех святых, — молвил Боброк, — огни суть доброе знамение. Призывай Господа Бога на помощь и не оскудевай верою».

«Есть у меня еще примета», — сказал он, сошел с коня и припал к земле правым ухом. Долго прислушивался он, потом встал и понурил голову. «Что же, брате, поведай мне, какова примета?» — спросил Димитрий.

Воевода не отвечал ни слова и был печален, даже заплакал. Слезы эти смутили великого князя, и он усильно просил рассказать примету. Боброк наконец заговорил: «Господине княже, скажу тебе единому, ты же никому не поведай. То две приметы: одна тебе на велию радость, а другая на велию скорбь. Слышал я землю, горько и страшно плачущую надвое: на одной стороне — будто женщина кричит татарским голосом о чадах своих и бьется, проливая токи слез, а на другой стороне — будто девица плачет и вопит свирельным голосом в великой скорби и печали. Много я тех примет испытал и во многих битвах бывал. Уповай на милость Божию: ты одолеешь поганых татар, но воинства твоего христианского падет многое множество».