Жабы и гадюки. Документально-фантастический роман о политической жизни и пути к просветлению в тридцати трёх коэнах: читать начало книги онлайн

Отец через три года привёл в дом мачеху. Она была старше отца. И не то чтобы зла ко мне, а, скорее, безразлична. У мачехи были свои дети от предыдущего брака. Так у меня появились сводные брат и сестра. Нет, мы не подружились.

Русский сочинитель Лев Гумилёв ошибался, называя Владимира Крестителя сводным братом Ярополка. Владимир был сыном Святослава от наложницы Малуши, а Ярополк — от жены, или от одной из жён Святослава. Значит, Ярополк и Владимир были не полнородными, но единокровными братьями. А Джучи, старший сын Чингисхана, рождённый от любимой жены Чингисхана, красавицы Бортэ, но после её пленения меркитами, приходился другим сыновьям Чингисхана от Бортэ, скорее всего, единоутробным братом. То же и младший сын Бортэ, Тулуй. А сводными братьями были Джучи с Тулуем остальным сыновьям Чингисхана, рождённым не от Бортэ. Они сгинули в пучине истории. Говорят, что чингизиды правят миром, потомки Чингисхана. Но это не так. Правят миром потомки Бортэ, жены Чингисхана, рождённые Бортэ от разных мужчин.

Сводными были и мы, я и дети моей мачехи. У нас ни отца не было общего, ни матери. Нас просто свели в одну семью. И они-то были чистые, чистопородные. Настоящие черкес и черкешенка. Они первые стали называть меня выродком. Потом уже, когда я стал взрослым и прославился, меня назвали бастардом, незаконнорожденным ублюдком, генетическим мусором и отребьем миллионы чистокровных шпицев во всём мире, но, надо отдать должное моим сводным брату и сестре, они были первыми.

5

Мой отец служил при местном педагогическом институте в должности преподавателя истории. Он был историком и по профессии, и по призванию. Он был серьёзным учёным. Поэтому так и не смог стать богатым или знаменитым. Когда пришло время всемирной собачьей выставки, у каждого народца появился запрос на великое прошлое. И началась битва историков. Поднимая прах, пыль и кости мертвецов, историки бросали давно погибшие армии своих предков в яростные схватки за первенство и величие. Сражались за право быть наследниками аланов и тут же скифов. Сражались за развалины каждого храма, за каждую могильную плиту с надписями, за каждую малопонятную строчку в путевых или фантастических заметках древних римлян, арабов, персов и даже армян. И, что кажется странным и удивительным, сражались за право считаться пострадавшими от геноцида, устроенного, конечно, Россией. Через десять или двадцать лет были подписаны первые мирные соглашения. Наследие аланов уступили осетинам (не без оговорок), а геноцид записали себе в актив (около 75 %, контрольный пакет АО «Геноцид») черкесы.

Мой отец, профессор Казбек Сагалаев, в этих увлекательных событиях никак не участвовал. Его позиция была скучной, неинтересной. По поводу аланов он говорил, что никаких аланов нет. Раньше были, а теперь нет. Как нет древних греков, финикийцев и египтян. А первый геноцид устроил на Кавказе Тамерлан (который, кстати, и уничтожил аланов как политическую и военную силу). Но кому предъявлять требования о компенсации — непонятно. Гробница Тамерлана — в Самарканде, Самарканд в Узбекистане. Узбеки после того, как отказались от Ленина, стали считать основателем своего государства Тамерлана. Вот пусть и платят.

Черкесские историки сочли высказывание Казбека Сагалаева злой шуткой, и, вспомнив, что Сагалаев — не чистый черкес, а помесь с карачаями, решили, что профессор Сагалаев не может высказывать никаких суждений относительно геноцида черкесов, потому что сам он не является чистым черкесом и ничего знать не может. Ведь каждому чистому черкесу понятно, что геноцид черкесов совсем недавно устроила Россия, и что Россия поэтому должна возместить каждому черкесу весь ущерб, который она, Россия, нанесла его предкам. Мой отец искренне не понимал, каким образом его карачаевская мать, моя бабушка, давно уже покойная, может помешать кому бы то ни было, тем более, своему внуку, изучать исторические источники, письменные и археологические, и делать правильные научные выводы. Профессор Сагалаев говорил, что сама постановка вопроса о геноциде и возмещении неуместна. Что, если вставать в очередь за компенсациями от России, место черкесов в очереди будет далеко не первым, ведь, взять крымских татар, так они потеряли родину недавно, а возвращаться начали позже всех. А пока очередь дойдёт до черкесов, то от России и вершков не останется.

В общем, это всем надоело и моего отца, профессора Сагалаева, уволили из института, перестали публиковать его работы и вообще вычеркнули из листа учёных черкесов. Отец мой сел дома и продолжил писать свой опус магнум — историю готов, которую он вряд ли когда-нибудь допишет до конца и уж точно никогда не опубликует. Чистые черкесские историки были по-своему правы. Сагалаева мало интересовала история касогов-черкесов и прочих кавказских племён. Он жил и дышал готами. Хотя это и так понятно. По моему имени. Ведь он назвал меня в честь короля Готии, великого Эрманариха Амала Готского.

6

Я закончил среднюю школу в 1992-м году. Собачья выставка уже гуляла вовсю. Делать мне было в родной Карачаево-Черкесии нечего, и отец отправил меня учиться в Москву. Я поступил в МГУ. На исторический факультет. Вокруг был ужас катастрофы. Мы как-то учились, но сами не понимали, зачем. Как это всегда бывает во времена смуты, люди тянулись к оккультизму и мракобесию. Нет, не все. Нормальные люди тогда тянулись к револьверу и решали вопросы на стрелках. Но я был ублюдком, генетическим мусором. У меня не получилось бы стать ни ментом, ни бандитом. Я записался на курсы астрологии, которые вёл Павел Глоба.

Мне до сих пор стыдно. Я посетил несколько лекций и старательно конспектировал всю ту чушь, которую нёс этот «предсказатель», за всю свою жизнь не сделавший ни одного удачного прогноза. Но вскоре я был разочарован. Главным образом, глядя на своих соседей по креслам, «коллег», будущих «магов» и «астрологов». Это были одинокие женщины, часто старушки. Все они были бедными и некрасивыми. Над «курсами» Глобы висел явственный смог неудачи и плотного человеческого отчаяния, давно сгустившегося в пятый эликсир. Я сбежал, не дослушав оплаченный «курс».

Но там, у Глобы, от кого-то из приспешников «астролога», я узнал про открытый в Москве центр авестийской религии. И скоро я уже был там, среди московских зороастрийцев. А это было другое, весёлое сборище. Там вращалась молодёжь, экспериментировали с наркотиками, пили вино, готовили евразийскую социалистическую революцию, слушали Джемаля, Дугина, читали Мамлеева. И девушки там были. А для начинающего зороастрийца девятнадцати лет от роду наличие красивых девушек — немаловажный фактор для присоединения хоть к религии, хоть к революции, хоть к корпорации лысого чорта.

7

Через год я поехал из Москвы в Туркмению. Там, на развалинах зороастрийского храма, я был посвящён в маги. Я прошёл все испытания. Привратнику, сторожу раскопок мы дали бутылку водки и десять долларов, чтобы он нас не прогонял. Мы зажгли огонь и читали Авесту. Я стал магом, хранителем священного огня и получил новое имя — Вритрагхна, что значит «убийца дракона».

Потом я вернулся в Москву, но пробыл в столице недолго. Маг-супервайзер отправил меня открывать новый храм Ахурамазды. Почему-то в город Сыктывкар. И я организовал общину зороастрийцев и даже открыл храм. Храм мы открыли в бывшей автомастерской, она была из бетона и пожарники разрешили поддерживать вечный огонь. В городе Сыктывкаре я обратил в истинную веру пророка Заратуштры шестнадцать юношей и двадцать одну девушку. Я имел огромный успех. Если вы найдёте газеты того времени, то прочитаете, что Сыктывкар стали называть «городом огнепоклонников».

Это чрезвычайно обеспокоило местное отделение РПЦ. Однажды они устроили специальный крестный ход, чтобы прогнать нас, язычников и огнепоклонников. Я собрал своих адептов, числом тридцать семь, мы надели белые одежды поверх тёплых курток и шуб, взяли в руки факелы, сделанные так, как нас учили в пионерском детстве (красная палка, к ней прибита пустая жестянка, в жестянке — вата, пропитанная керосином) и вышли навстречу крестному ходу с зажжёнными факелами. А дело было тёмным зимним вечером. Крестный ход остановился и запел какую-то заунывную молитву. Мы в ответ грянули гимн из Авесты, переложенный на мелодию «Взвейтесь кострами». Конечно, мы победили.

8

Когда я был маленьким, я много мечтал. От дома до школы было идти два километра тротуаром вдоль главной улицы нашего городка, улицы Ленина. Два километра — это полчаса чистой мечты. Я мечтал о будущем. Мечтал стать великим полководцем, религиозным реформатором, музыкантом, богачом, писателем и поэтом, философом, властителем народов, завоевателем и отшельником, йогом, аскетом, монахом, любимцем женщин. Нисколько не сомневаясь в том, что всё это осуществимо, и не задумываясь, каким образом: одновременно или поочерёдно?

Не понимал я и того, что не могу стать великим не только во всех областях человеческой деятельности одновременно, или поочерёдно, но даже и в любой только одной, потому что мне недоставало качеств, которые всегда отличают успешного, выдающегося, тем паче, великого человека. Мне не хватало целеустремлённости, упорства, силы характера и жестокости.

Мне не хватало жестокости. Я был слишком добрым. Помню, у меня был сосед, мальчик из карачаевцев, которого звали Чингис. Чингис имел все задатки победителя, хозяина жизни. Он любил убивать лягушек. И делал это с особой жестокостью. Чингис ловил живую лягушку или, если удавалось — жабу. Затем Чингис обламывал ветку с акации. Ветки акации украшены острыми плоскими треугольными шипами. Чингис собирал шипы для своей операции. Он распинал земноводное на земле, приколов шипами за лапки. Потом вскрывал жёлтое брюхо живой твари самым лучшим, самым большим и острым шипом. Лягушка тряслась, дёргалась, хрипела. Чингис заливисто смеялся ярким, чистым и звонким детским лаем.

Когда я увидел это в первый раз, меня вырвало. В другой раз я набросился на Чингиса с кулаками. И был, конечно, побит. Чингис был меньше, ниже меня, но проворнее и злее. Он встретил меня подлым приёмом, подножкой, а потом сел сверху, схватил меня за волосы и заставил есть глину. А ещё он стал обзывать меня гадким карачаевским словом, которое означало головастика, лягушачьего малька, но звучало очень обидно.

9

Я назвал Чингиса своим соседом, но он жил не в нашем квартале. Рядом, но в другом — через улицу, через дорогу. Наш квартал на окраине одноэтажного городка назывался по-черкесски «лягушачьим хутором», потому что местность была заболочена. Весной здесь громко звучали лягушачьи трели, любовные романсы земноводных. В мелких прудах, канавах и просто лужах обитали мальки, лягушки и жабы.

Квартал Чингиса был сухой, стоял на пригорке. Никто там не жил. Только ящерицы сновали между грудами битого кирпича и всяческого строительного мусора. Чингис и его команда наведывались в наш квартал, чтобы повеселиться, поиздеваться над лягушками. Однажды мы с мальчиками лягушачьего хутора собрались и решили организовать сопротивление.

Если бы отрядом руководил я, то ничего бы не удалось. Но заводилой стал подросток по имени Тамир. Он был решительным и жестоким. Мы поймали нескольких пришельцев-чингизидов и долго чингизидили их руками, ногами, палками и камнями. Кажется, кому-то даже сломали руку. Но никто никому не пожаловался. Жаловаться было не принято.

У меня были хорошие отношения со своим отцом. Дома всем заправляла мачеха. Мачехе не нравилось, когда отец уделял мне слишком много внимания дома. Поэтому мы с отцом ходили гулять. Никогда не забуду эти прекрасные прогулки, эти часы нашего единения. Мне было всегда интересно с отцом, ему со мной тоже. Мы любили кидать камни, стрелять из рогатки, мы ловили ужей и ящериц и убивали их. Папа показывал, как надо точно стукнуть камнем или палкой по голове ящерицы, чтобы расколоть её череп. Глупые ящерицы, стараясь спастись, отбрасывали свои хвосты, даже если мы не держали их за хвосты. Но наши тяжёлые точные камни настигали пустые головы бесхвостых ящериц и мы с отцом весело смеялись. Никогда я не был и никогда уже, наверное, не буду так счастлив, как в те времена, в те дни и часы, когда мы с папой вместе охотились на рептилий.

10

Мечты мои начали сбываться с позиции мага и религиозного деятеля. Однако я тогда ещё не знал, что мне действительно предстоит подвизаться во всех сферах человеческой деятельности, но лишь для того, чтобы в каждой стать неудачником. Я был главарём секты зороастрийцев города Сыктывкара и одним из самых популярных, невзирая на молодость, зороастрийских магов в СНГ. Мне пророчили великое будущее первосвященника евразийских огнепоклонников. Я должен был получить вторую инициацию, для чего меня отправляли в Иран. После я занял бы место у огненного алтаря в Москве или в Новосибирске. Наша конфессия тогда росла и ширилась, как лесной пожар. Перспективы были.

Но всё пошло прахом. Некоторые говорят, что причиной катастрофы стал отъезд главного московского мага, который внезапно эмигрировал в Испанию, прихватив с собой весь зороастрийский общак, всю кассу, собранную для строительства Храма Священного Огня (сокращённо — ХСО). Мага этого потом так и не нашли. И некоторые иные говорят, что он никуда не отъезжал и не похищал кассу, но, напротив, сам был похищен и убит, и закопан где-то в лесу, почему-то под Шереметьево, а кассу забрали то ли конкуренты из неортодоксальной ветви зороастризма, то ли просто бандиты.

Мне тогда было уже всё равно. Всё равно, кто похитил кассу и построят в Москве ХСО, и будет ли на просторах Евразии официальной религией учение Заратустры, которого на самом деле звали Зрадашт. Потому что сердце моё было похищено в городе Сыктывкаре семнадцатилетней якутянкой.