Сестра Моника: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ах! Полковник, ты молвишь, словно ангел! — воскликнула в упоении моя мать, сорвала с себя нагрудную косынку и прижала лицо супруга к своей вздымающейся от восторга груди, расстегивая при этом ему штаны; она подвернула его рубашку и мягкими пальцами подняла колосса на месте холодного и необрезанного Саваофа[50] ее храма.

Отец засмеялся, задрал моей матери юбки и исподнее и засунул ей палец туда, куда она, разумеется, хотела бы вставить кое-что другое.

— Я позволил тебе заглянуть в потаенные глубины моего сердца, — продолжал он, возбуждая ее рукой, в то время как моя мать с трепетаньем в членах продолжала перед ним, перед этим великим умом! занимать себя плотью, — мир не расположен к подобным сердечным излияниям, но я люблю тебя, ты прекрасная женщина, — с этими словами он раздвинул ее чресла, — что станется со мною, если, и, возможно, очень скоро, кто-то другой будет хозяйничать в твоем горячем лоне; если другой будет раздвигать эти алые губы, созданные для любви, будет, как еврейский бог некогда разделил Красное море[51], разделять их своим жаром, своей яростью, — ведь твой супруг, в общем-то, не дотянул и, в отличие от Дона Жуана, наверняка не дотянет и до тысячи и трех совокуплений...

Едва акт примирения был завершен, отец продолжил излагать свои аргументы:

— Не правда ли, Луиза, — заметил он, кроме прочего, — пока закон не затрагивает естественного и свободного отношения человека к человеку и человеческой природе и со всей суровостью применяется лишь в случае извращения или преступления, он терпим; когда же с законом свыкаешься, то думаешь уже, что даже и наказание полезно?

— Разумеется, — отвечала Луиза, — наказание всегда обосновано.

— В этом пункте, — продолжал отец, — государство и церковь отделились друг от друга; государство занято преступлениями против естественного и гражданского порядка, церковь наказывает проступки против порядка божественного и морального. Мы бы сами ничего не узнали о грехе, коли бы не закон, гласящий: не прелюбодействуй; или если бы последствия грехов не убедили нас в силе законов...

Преступления имеют и еще один невыносимый противовес: ведь Каин[52] страдал, осужденный собственной совестью; а если бы у какой-нибудь нации или у какого-нибудь народа было бы дозволено безнаказанно убивать или калечить, красть или клеветать, ненавидеть или завидовать, то там закон противовеса не имел бы, в отличие от жестокости, никакой силы. История знает подобные примеры. De gustibus non est disputandum![53] То, что, в отличие от льва или тигра, розы или можжевелового куста, воды или камня, не является законом для себя самого, должно определяться законами извне. Мы также можем допустить, что в самой природе вещей ничто не может быть определено в своем устройстве на века. Например, вода, замерзающая у нас лишь в определенное время года, на Сатурне превратится в камень! И, конечно же, будет оставаться камнем, пока с этой планетой не случатся какие-нибудь изменения. Но могла бы ты представить себе невозможность таких изменений?

— Нет, разумеется, нет, милый Август, — ответила мать и оправила платье.

— В общем, — продолжал отец, — ты должна сделать выбор! Моя философия и мои права, моя любовь и мои принципы никогда не переступят границ справедливости... потому как страсть почти не вмешивается в мои дела.

Здесь возникла пауза, а затем отец спросил:

— Как далеко зашло у вас с лейтенантом? Я знаю, он любит тебя и жаждет удовлетворить свою страсть... Видел ли он что-нибудь еще, кроме твоей груди?

— Да! Надеюсь, что да!

— И что же? И как же?

— Вчера я обрывала вишни, он стоял внизу, и я приметила, что каждый раз, когда я наклоняюсь, он заглядывает мне под исподнее. Признаюсь, это меня возбуждало. Я расставляла ноги как можно шире, он определенно все видел, потому что расстегнул ширинку и воскликнул: «Божественная Луиза!..», а потом вытащил из штанов рубаху и начал призывать своего буяна к законному порядку. Я не могла произнести ни слова, только обнажила себя и, прислонившись к дереву, осмелилась пальцами охладить свой пыл.

— Мужчина, стоит заметить, не лишен утонченности, Луиза, — молвил мой отец, — но подобная утонченность не подобает людям, исполняющим государственный долг. В словаре евреев два слова: זזת — обрезать и תךבזת — распутничать, стоят рядом; мы обязаны преподать лейтенанту закон обрезания. Он заслужил обрезания, ведь тот, кто перед обнаженными прелестями женщины, которую он знает, вытворяет подобное, должен, по меньшей мере, быть обрезан...

— Это мало поможет, — возразила моя мать...

— Ах! пускай это послужит знаком, навроде выжженного в соответствии с уголовным правом на коже преступника клейма в виде виселицы или колеса, это придаст цену его чувственности. Он должен быть обрезан, Луиза! Причем ты сама должна сделать это, и таково будет мое второе условие: от каждого, кто насладится тобой, ты должна мне принести крайнюю плоть.

— Ха! — воскликнула моя мать и положила ногу на ногу. — Ты — бесподобный мужчина. Я постараюсь быть достойной тебя! Лейтенант станет моей первой принесенной тебе жертвой.

— Пожалуй! — улыбаясь, ответил отец. — Ты сделаешь Бовуа евреем, а я сделаю тебя... святой: я дам тебе вкусить пищи богов и перед этим наряжу тебя так же, как Артаксеркс нарядил Эсфирь[54] той ночью, когда он соизволил сделать свой член продолжателем еврейского феодализма; нет, лучше: я украшу тебя, как украсил честолюбивый Мехмет Завоеватель[55] свою Ирену, прежде чем отрубить ей голову.

— Непременно, мой милый, и я сама приготовлю все необходимое, а пока пришлю-ка к тебе нашу Каролину; прошу тебя, сделай ей что-нибудь приятное; ее Хельфрид подхватил в Галле[56] горячку и умер, и она безутешна; тебе понравится ее красивая грудь, и, коли ты того пожелаешь, Каролина тебе ее покажет и даже не будет при этом плакать.

— Неужели? Она уже так образована?

— Она прошла мою школу.

— Ага! тогда понятно. Пускай придет.

Мать удалилась, а Каролина явилась перед моим отцом.

— Что прикажете, милостивый господин?

— Не прикажу, дочь моя, попрошу. Подойди ко мне!

Линхен подошла к нему.

— Ты красивая, добродетельная, милая девушка!

— Ах, прошу вас, милостивый господин! Не смущайте меня — мне думается, я такая, какой должна быть...

[50] Саваоф — одно из имен бога в иудаистской и христианской традиции.

[51] Как еврейский бог некогда разделил Красное море — когда после Исхода армия фараона настигла евреев у Красного моря, воды моря расступились перед израильтянами и сомкнулись над войском фараона: «И простер Моисей руку свою на море, и гнал Господь море сильным восточным ветром всю ночь и сделал море сушею, и расступились воды. И пошли сыны Израилевы среди моря по суше: воды же были им стеною по правую и по левую сторону.» (Исход 14, 21-22).

[52] Каин — согласно ветхозаветному преданию (Быт. 4, 1-17) — сын первой человеческой пары: Адама и Евы. Каин из зависти убил своего брата, Авеля, и вынужден был удалиться, так как земля, принявшая кровь брата от руки его, не могла больше давать ему «силы своей».

[53] De gustibus non est disputandum (лат.) — о вкусах не спорят.

[54] Эсфирь — в иудаистской мифологии отважная героиня, жена персидского царя Артаксеркса, главный персонаж ветхозаветной книги Эсфири. Она заступилась за евреев перед царем и спасла свой народ от истребления.

[55] Мехмет Завоеватель — Мехмет II (1432 -1481) — османский султан, победы которого сделали Османскую империю одной из самый могущественных держав своего времени.

[56] Галле — городе на востоке Германии в земле Саксония-Анхальт.