— Навсегда ваш раб, мой хозяин, — сказал он.
Я расхохотался, и он закрыл за собой дверь. Я повернул кресло к окну. Какой чудесный день! Это был не день, а картинка с рекламного плаката, зовущего в путешествия. Перед моим окном прошла симпатичная девушка, как раз то, что надо. С таких плакатов всегда смотрят симпатичные девушки и виднеется подпись «Приезжайте в Калифорнию». Я встал с кресла и, подойдя к окну, уселся на подоконник. Я свистнул ей, она повернулась и посмотрела на меня. Увидев, кто это, она улыбнулась мне и помахала рукой. Я тоже помахал ей рукой. Утренний ветерок донес ее голос:
— Хэлло, Джонни!
Я наблюдал за ней, пока она не скрылась из вида. Это была штучка что надо, одна из тех, которые становятся актрисами экстра-класса. У нее был талант. Она была одной из моих людей, людей кино.
Я вернулся к столу и уселся в кресло. Никогда в жизни я еще не чувствовал себя так хорошо.
Было почти десять, когда селектор на моем столе зазвонил. Я нажал клавишу, лампочка на селекторе показывала мне, откуда звонили.
— Да, Ларри? — сказал я.
Его голос звучал встревоженно.
— Ты будешь в своем кабинете сейчас? — спросил он с несвойственным ему испугом. — Я хотел бы зайти к тебе.
Услышав его голос, я улыбнулся.
— Конечно, приходи, Ларри, — великодушно ответил я. — Для тебя я всегда свободен.
Когда он вошел, на его лице было написано удивление и беспокойство тоже. Достаточно было посмотреть на него, чтобы стало ясно, что произошло, — он получил известие от Константинова.
— Джонни, произошла ужасная ошибка, — были его первые слова. Он начал говорить, даже не дойдя до моего стола.
Я прикинулся дураком и, подняв бровь, вопросительно посмотрел на него.
— Ошибка? — повторил я елейным голосом. — Насчет чего?
Он резко остановился и посмотрел на меня.
— Ты что, не читал воскресные газеты? — спросил он.
Я молча покачал головой и увидел, как на его лбу выступила испарина.
— Произошла оплошность, — сказал он. — Совет директоров не мог назначать Фарбера и Рота, прежде чем ты не дашь свое «добро».
Я не стал сразу отвечать. Я наслаждался, глядя на его игру. Мне нравилось смотреть, как он юлит, ему это шло. Затем, вздохнув, я сказал:
— Ну что ж, очень плохо.
Это его окончательно разволновало.
— Что ты имеешь в виду?
— Помнишь, что я сказал вчера? Если они войдут в Совет директоров, мне придется уйти. — Я выдержал паузу и произнес: — Ну что ж, я ухожу.
Я готов поклясться, что еще секунда — и он бы грохнулся в обморок. Его лицо стало пепельным, челюсть отвисла, дыхание участилось.
Я едва не рассмеялся ему в лицо.
— Но, Джонни, — сказал он слабым голосом, — я ведь тебе сказал, все это ошибка, недоразумение.
— Недоразумение, — пробормотал я. Только это недоразумение ударило по нему, а не по мне. Мне надоели все эти увертки. Почему бы ему прямо не сказать, что он хотел вышвырнуть меня, но ничего не получилось? Мы могли бы спокойно поговорить между собой, ведь мы не дети и занимаемся довольно опасным бизнесом.
Но, конечно, так говорить было нельзя. Ведь это было бы честно и откровенно, а в кинобизнесе существует неписаный закон, согласно которому честность гроша ломаного не стоит, считается, что ее вообще нет.
Я обратился к нему спокойным, даже скучным голосом.