— Это все хорошо… помилуй бог, как хорошо. Впотьмах нас никто не увидит, гром заглушает топот лошадей, дождь их освежает, а молния служит нам проводником. С Богом, ребята, перекрестимся и в путь.
Ободренные казаки собрали последние силы, выкарабкались из болота и стали на твердую землю.
— Куда теперь, ваше высокоблагородие? — спросил один казак.
— Куда, куда, закудакал, — передразнил его Суворов. — Мало тебе простора, что ли? Скачи куда глаза глядят. За мной!
Всадники поехали наудалую. Всю ночь проплутались они в лесу. Гроза утихла, дождь перестал. Небо очистилось, и на нем зажигалась заря, предвестница утра. Наконец показалось и оно, светлое, ясное, какое обыкновенно бывает после ночной грозы. Всадники ободрились.
— Лагерь видно, ваше высокоблагородие, — радостно доложил один казак.
Александр Васильевич посмотрел по направлению, указанному казаком.
— Лагерь-то, брат, лагерь, только не наш, а неприятельский.
Оба казака вздрогнули и бросились назад.
— Смирно! — повелительно крикнул Суворов.
Казаки повиновались, а Александр Васильевич стал слезать с лошади, проговорив:
— Помилуй бог, как хорошо, помилуй бог, как хорошо. Вы, ребята, — обратился он к казакам, — возьмите моего коня и засядьте в чащу за кустарником, там вас никто не видит.
— А вы куда же, ваше высокоблагородие?
— Сейчас вернусь, — ответил Александр Васильевич и стал пробираться вперед между кустарниками.
XXIV
Заговоренный
Александр Васильевич шел, согнувшись, а пройдя кустарник и очутившись на полянке, пополз по ней. Добравшись, таким образом, до группы деревьев, он вспомнил свое детство, когда в ветвях деревьев родительского сада прятался от своего старого дядьки, уже теперь лежавшего в могиле, и с прежней быстротою вскарабкался на самую вершину одного из самых высоких деревьев.
Перед ним, как на ладони, раскинулся неприятельский лагерь, лежавший от него на ружейный выстрел прусских часовых. Суворов на ветвистом дереве чувствовал себя, как дома. Он уселся на одном из самых надежных его суков, вынул свою записную книжку и принялся что-то чертить и писать в ней. Сделав, таким образом, точную съемку лагеря, Александр Васильевич спрятал свою книжку, спустился с дерева и снова, то ползком, то согнувшись в три погибели, то бегом, между высокими кустами вернулся к тому месту, где его ожидали казаки. Последние были в большой тревоге. Увидав, что их подполковник пошел прямо, на так сильно испугавший их неприятельский лагерь, казаки послушно забрались вместе с конем Суворова в частый кустарник и притаились там.
— Ишь, понесла нелегкая его высокоблагородие. Прямо на него так и попер… — шепотом начал один казак.
Солдаты и казаки никогда не говорят «неприятель», «неприятеля», а заменяют эти слова многозначительными: «он», «его».
— Да, брат, чудак он тоже, его высокоблагородие.
— И впрямь чудак… Все ему хорошо… Немчура, проклятая работы задала — хорошо. Темно — хорошо, дождь — хорошо, гроза — еще лучше.
— А вдруг он его словит… — вдруг прошептал многозначительно один из казаков.
— Кого?..
— Да его высокоблагородие.
— Ни в жисть!
— А почему?
— Он заговорен.
— Кто?
— Подполковник.
— Как заговорен?