Вдова села: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

От составителя

Эржебет Галгоци — едва ли не первая венгерская писательница, вышедшая из крестьянской среды. Она родилась в 1930 году в деревне Менфёчанак Дёрского комитата в семье крестьянина-середняка и была седьмой из восьми выживших детей. А седьмой ребенок — такое ходило поверье в этих краях — родится счастливым. До двадцати лет Эржебет Галгоци жила в деревне, выполняла всю крестьянскую работу по дому и в поле. О писательстве никто из женщин ее круга и не помышлял. Бабушка Эржи была неграмотной, умела только свою подпись поставить, матери немалых трудов стоило написать письмо. «И все же если бы людям было дано выбирать, где родиться, — признавалась впоследствии Галгоци, — я и тогда вряд ли нашла бы себе более подходящее, более интересное и насыщенное конфликтами место, чем деревня».

Одним из самых сильных переживаний юности, повлиявшим на всю дальнейшую ее жизнь, оказалось знакомство с произведениями «народных писателей» — Д. Ийеша, П. Вереша, Ф. Эрдеи. Их книги помогли будущей писательнице осознать себя и тот мир, который окружал ее с детства.

Э. Галгоци окончила среднюю школу в Дёре, потом Государственное педагогическое училище и Высшую театральную школу — она собиралась стать драматургом. Некоторое время работала в редакции газеты, с 1957 года — «свободный художник».

Творческий путь писательницы отмечен и взлетами, и душевной борьбой, и периодами молчания. Э. Галгоци было двадцать лет, когда ее рассказ был награжден первой премией на Всевенгерском молодежном конкурсе. Первый сборник рассказов (1953), еще очень не совершенных, не имел читательского успеха. А потом — «качественный скачок». После 1961 года один за другим выходят сборники рассказов, повести, книги очерков, радиопьес. «На полпути» (1961) — первая повесть Галгоци, принесшая ей широкую известность, отмеченная премией Аттилы Йожефа. В этой книге автор исследует судьбы венгерского крестьянства, вступившего на путь социалистических преобразований. Галгоци — лауреат нескольких премий Аттилы Йожефа, она удостоена и высшей государственной награды — премии Кошута. Есть и другие свидетельства признания. Последние книги писательницы достигают тиражей, которыми издаются в Венгрии только классики, да еще, пожалуй, детективная литература. По сценариям ее произведений снято несколько фильмов. Э. Галгоци — депутат Государственного собрания.

У Галгоци есть книги и об интеллигенции — повести «По закону и вне закона», пьеса «Жена генерального прокурора», и о рабочем классе — по рассказу «Одиннадцать больше трех», который венгерская критика назвала «шахтерской балладой», был снят телевизионный фильм, но известность в своей стране она получила как писательница «крестьянской» темы. Постоянный и неизменный интерес к деревне объясняется не только обстоятельствами ее собственной жизни или влиянием движения «исследователей деревни», но и активной социальной позицией автора, истово, глубоко болеющего за судьбы села, за судьбы крестьянства, самого многочисленного в Венгрии общественного слоя, на долю которого выпало больше всего перемен после освободительной весны 1945 года.

В стране шла кардинальная перестройка, и Эржебет Галгоци не могла быть только регистратором событий. С начала пятидесятых годов она — хроникер, адвокат и обвинитель деревни, все заботы и радости которой знала не понаслышке. Галгоци — в гуще народной жизни, с юношеским азартом и пытливостью исследователя анализирует она самые насущные проблемы села. В эти годы читательское признание завоевали не только ее «крестьянские» рассказы и повести, но и ее «безжалостные репортажи» — так назвал известный венгерский писатель Иштван Галл очерки Галгоци о социальном преобразовании деревни, позднее составившие книги «Безжалостные лучи» (1966) и «Социализм под камышовыми крышами» (1970). Не все проходило гладко на селе, трудно преодолевалось наследие старого, феодального уклада, не все делалось с соблюдением законности. Желание разобраться в этой сложной эпохе, стремление к прямому, активному вмешательству в жизнь и побуждало писательницу к написанию репортажей.

«Репортаж, социография, по крайней мере, для меня, — говорила Галгоци, — походят на захватывающее судебное разбирательство, разница только в том, что дело, которое ты расследуешь, нельзя довести до конца, потому что жизнь все время движется вперед и окончательное решение вынести трудно».

Читатели уже знали: если Галгоци выступает с репортажем, значит, опять где-то нарушена законность, кто-то запустил руку в государственный карман, кого-то незаслуженно обидели, и высоко ценили ее воинственную непримиримость, ее беспощадность ко всему, что тормозило становление новой жизни.

«Если бы я был современным Остапом Бендером, — признается Понграц Галшаи, журналист, одно время работавший вместе с Галгоци в газете, — или бездельником начальником, или бухгалтером, кладущим в карман кооперативные деньги, или вообразил бы, что мне в моей вотчине все дозволено, то, живи я даже за семью горами и семью морями, все равно не чувствовал бы себя в безопасности. Потому что боялся бы взгляда Эржи. Ее спокойного, почти мимолетного взгляда, который тем не менее все замечает и выносит приговор. А после ее приговора меня уже ничто не спасло бы — даже если бы я отбыл наказание или заплатил штраф».

Очерки Галгоци стали важным фактором общественной жизни. Они преследовали и какие-то конкретные цели, но главным в них, конечно, была «не практическая, а человеческая сторона дела». Репортажи Галгоци участвовали в формировании нового мировоззрения, мобилизовывали духовные резервы нации. В них была та же гражданская активность, то же стремление «что-то заметно изменить в жизни», сделать ее лучше, справедливее, как и в советском «деревенском» очерке пятидесятых годов. Очерки венгерской писательницы оказались ко времени в народной жизни, как ко времени были у нас «Районные будни» В. Овечкина, «Деревенский дневник» Е. Дороша, «Владимирские проселки» В. Солоухина.

«Крестьянский вопрос» занимает, мучает Галгоци и тогда, когда она оказывается за пределами своей страны, даже в далеких экзотических странах. «Стоит мне пересечь венгерскую границу, — пишет она в одном из очерков, — и я с удивлением обнаруживаю, что хоть и живу десятилетиями в Пеште, но так и не свыклась с городом, на все основные жизненные вопросы смотрю глазами крестьянки». Приехав в 1962 году на остров Свободы, Галгоци увлеченно исследует новое для нее понятие — кубинское крестьянство. Ее занимают крестьяне, которые — Э. Галгоци ссылается здесь на слова Ф. Кастро — были надежнейшим оплотом Повстанческой армии, те крестьяне, которые сначала совершили революцию, а потом стали учиться читать и писать. Поездка на Кубу помогла ей многое по-новому увидеть и в венгерской жизни.

Э. Галгоци несколько раз приезжала в нашу страну, она побывала в Грузии, Азербайджане, Эстонии, Казахстане, а вернувшись на родину, написала большой очерк о Казахстане. Почему именно о Казахстане? Может быть, потому, что Азия, по признанию писательницы, таит для нее больше загадок, чем Европа. Может быть, потому, что люди, которые живут в этой республике, считают себя дальними, но все же родственниками венгров (одна из уйгурских народностей так и называется — мадьяры). А возможно, потому, что здесь, в Казахстане, Э. Галгоци впервые побывала в колхозе, увидела все своими глазами. Рассказывая венгерским читателям о «среднеазиатских родственниках», о казахском народе, который ей полюбился, писательница не просто делится непосредственными наблюдениями и размышлениями — она стремится осмыслить опыт, крайне важный для социалистического развития Венгрии, по-хозяйски оценивает увиденное: «в чем мы еще отстаем, где опередили, что у нас дома совсем по-другому, чем здесь».

Галгоци-прозаика тоже волнуют вполне реальные заботы и печали людей, и в художественных произведениях она тоже работает с «горячим» жизненным материалом, не ищет упрощенных решений. В ее повестях и рассказах мы не найдем идиллических, «селянских» картин, в них — суровый крестьянский быт, конфликты обнажены, Галгоци и не пытается сгладить острые углы.

В ее рассказах, вошедших и не вошедших в настоящий сборник, читатель сталкивается с необычными ситуациями. Крестьянка замахивается топором на собственного сына («Минное поле»), умный, рачительный хозяин решается на преступление — так сильны и непреодолимы прежние жизненные принципы, прежнее воспитание («Нож рядом»). А внимание односельчан к молодой женщине, потерявшей мужа, их опека и забота вдруг оборачиваются чудовищной бесчеловечностью («Вдова села»). Даже прекрасная пора детства (рассказ «Cogito») навевает писательнице тягостные воспоминания («Я чувствовала, что мать не любит меня… я хотела умереть»). Рассказ этот во многом автобиографичен, он дает ключ к пониманию других произведений Галгоци, ее творчества в целом — ведь «все мы родом из детства».

Выбор страстных, бескомпромиссных героев, тяга к драматической напряженности, к экстремальным ситуациям — а это находит отражение и в названиях рассказов — одна из особенностей художественного метода писательницы. В исключительных ситуациях, считает она, можно нагляднее показать драму человека, его характер.

«Галгоци не боится сильных средств для создания эффекта, — писал известный венгерский критик Ласло Б. Надь, — за этим скрывается не только ее жизнь, но и ее натура». Натура писательницы проявляется и в ее высказываниях о писательском труде, о себе. Вот только некоторые из них:

Познакомившись с рассказами этого сборника, советский читатель, возможно, ощутит своеобразие художественного мира венгерской писательницы, талантливого представителя «деревенской прозы» в своей литературе.

Л. Васильева

Cogito[1]

Я никогда не забуду тот весенний вечер, когда кто-то из домочадцев сообщил:

— Еще один человек подорвался. Из Дирмота.

— Где?

— На шоссе Панджа, рядом с пушкой. Видно, хотел снаряд развинтить, а тот взорвался у него в руках. Говорят, на куски разнесло.

— Вот бы посмотреть!

Надо сказать, что к этому времени я уже твердо решила умереть. Мне было четырнадцать лет, и я чувствовала: мать не любит меня. Помню, в один прекрасный майский день за несколько недель до этого вечера я косила траву на склонах холма; все вокруг было зеленым, белым и розовым, ярко светило солнце, а я думала о том, что должна умереть. Порой часами я просиживала на чердаке в полумраке и страшной духоте, так как солнечные лучи буквально плавили черепицу на крыше, и слезы катились мне прямо в уши. Я обычно плакала, сидя на балке, прислонившись спиной к столбу, запрокинув назад голову, — вот слезы и катились в уши. И вся картина предстала передо мной в мельчайших подробностях — вот несут мое бездыханное тело, и мать, рыдая, падает на него, вот она сокрушается, что не была ко мне добрее, внимательнее, ласковее, а теперь уже поздно… Разумеется, она будет знать, почему я умерла. Прощальное письмо я писать не собиралась, хотя слышала, что так поступают все самоубийцы. И все же я не хотела писать прощальное письмо. Не знаю почему. Может быть, потому, что не жизнь мне опостылела, а я сама. Мне было четырнадцать, и я была очень несчастна. Так несчастна, что мне казалось, что даже к смерти, хотя с ней связаны вечная неподвижность, скука и загробная жизнь, легче притерпеться, чем к моей тяжкой доле. Возможно, мать была только поводом, только воплощением того, что было заранее предопределено, — моей ущербности, моей неполноценности. Есть люди, которые боятся смерти, и таких большинство, как я сейчас могу судить, но есть и другие — те, что боятся жизни. Я боюсь жизни — это я твердо знаю. Страшусь перемен, желаний, страданий. Особенно страданий, которые вытесняют из меня жизнь, боюсь всего того, за что она потом безжалостно и алчно взимает дорогую плату, заставляя платить в двойном, а то и в стократном размере, и никогда не дает тебе ощущения, что ты выплатил, наконец, свой долг. Вероятно, я это тогда почувствовала и инстинктивно сделала правильный вывод: мне следует умереть, так как смерть обойдется мне дешевле, чем жизнь.

Я училась в Дёре в четвертом классе средней школы. Прошло всего несколько недель после окончания войны, и поезда еще ходили нерегулярно. Утром и вечером мы, человек пятнадцать — двадцать ребят, ходивших в школу в Дёре, вынуждены были топать пешком все восемь километров. Тогда я носила черные мужские ботинки, чистить которые было бесполезно, а носки из белого скользкого шелка собирались в них гармошкой. В этих ботинках я, четырнадцатилетняя девочка, ходила в мае в монастырскую школу. Не говоря уж о том, что в них было невыносимо жарко, ботинки впитывали в себя столько пыли, что оставались пыльными даже тогда, когда шел дождь и я шлепала по лужам. Не знаю, как уж это им удавалось. Мои одноклассницы — дочери и внучки учителей, торговцев, ремесленников — ходили в шелковых платьях и босоножках на деревянной подошве, такая тогда была мода: ничего другого невозможно было достать, я же неизменно расхаживала в ботинках и холщовом платье какого-то отвратительного розового цвета, проделывая утром и вечером по восемь километров, из-за чего всегда бывала в пыли. Конечно, я презирала своих одноклассниц со всеми их шелковыми платьями и босоножками: я была самой способной среди них, первой ученицей в классе и единственной крестьянкой. Уже тогда я гордо подчеркивала свое отличие от остальных, но в душе невероятно страдала. Может быть, эти ботинки и полотняное платье тошнотворного цвета яблочного пюре настроили меня против матери? Я не стыдилась своей одежды, принимала ее, как и все остальное, чем наделила меня судьба: маленький рост, большой нос и плохую кожу. Я никогда не просила мать купить мне другое платье или заказать другие туфли — подобных притязаний у меня никогда не было. Если кто-нибудь из одноклассниц или моих учителей осмелился бы сказать: «Почему ты не попросишь родителей, чтобы они одевали тебя поприличней?» или более деликатно: «Не жарко тебе в этих ботинках?» — я наверняка ответила бы без тени смущения: «Мне моя одежда нравится». И все же, быть может, все случилось из-за ботинок? Я не помню точно, когда во мне пробудилось это чувство — жажда материнской любви. Я не припомню, чтобы она несправедливо наказала меня и тем самым подтолкнула на крайний шаг. Я только помню, что решила умереть, потому что поняла: мать не любит меня.

Если идти в Дёр пешком, можно было срезать часть пути, около километра. У белого моста мы сворачивали с шоссе, двигаясь по узкой велосипедной дорожке, затем, по узкому бревну, переходили над Панджей — это был ручей в два-три метра шириной, а потом, у плотины Марцала, снова выходили на шоссе. Это и было то самое шоссе Панджа, на котором стояла зенитка, а вчера вечером там подорвался житель Дирмота. Мы обшарили все вокруг этой зенитки. Осколки обнаружили довольно далеко. Кровь была засыпана желтым песком, но не особенно тщательно, потому что на земле остались буро-коричневые пучки травы. В то время происходило много подобных несчастных случаев, не знаю, почему именно гибель бедняги из Дирмота так на меня подействовала. Я и раньше хотела умереть, но не прибегая, как говорится, ни к чьей помощи, просто хотела умереть, словно заснуть, человек ложится спать и незаметно погружается в сон, словно скользит на санках, укрывшись теплым пледом. Орудие уже было разобрано, но вокруг валялось множество снарядов. Я решила развинтить один из них, не выбирая специально, а… первый попавшийся, так сказать, следующий по счету. Тогда мне еще подумалось, что после взрыва домой принесут не безжизненное тело, а кровавые куски мяса, на которые, собственно говоря, нельзя будет упасть, но это меня уже не останавливало. Вероятно, я тогда на самом деле хотела умереть — и не только ради торжественного спектакля, рыданий, падения на бездыханное тело.

Потом мы направились в школу. Умереть можно, а вот прогулять без уважительной причины нельзя. Что произошло в тот день, я не помню, он был небогат событиями. Я не собиралась устраивать церемониал по случаю своей смерти. Мне и в голову не приходило вглядеться как следует во все, что меня окружало: ведь я вижу мир в последний раз. Я знала: смерть лишит меня зрения, в моих глазах уже никогда не запечатлятся те картины, которые я вижу сейчас. Я была спокойна и хладнокровна, словно человек, наблюдающий за всем со стороны, в том числе и за самим собой. Как будто речь шла не обо мне, а о каком-то совсем другом, постороннем человеке. Как будто это не я решила умереть, а какие-то существующие помимо меня силы приняли это решение, я же являюсь лишь их орудием и добросовестным исполнителем приговора. Уже тогда я не верила в загробную жизнь.

[1] Cogito ergo sum — я мыслю, значит, я существую (лат.) — известная философская формула Декарта. (Здесь и далее примечания переводчиков.)