Солдат заученно повторил, что уже было сказано другими об исчезновении командира дивизии.
— Рассказывай, чем кормил своих офицеров последние дни?
— Ничем. Все капут!
— Как капут? А вот сколько мяса, — сказал гвардеец и вытряхнул из мешка половину задней конской ноги с подкованным копытом.
— И это все? — спросил я.
— Все, все… — бормотал повар.
— Плохи были дела твоих офицеров, коль они доедали и копыта с подковами, — усмехнувшись, сказал Кулаев.
— Плохо, плохо дело…
В смежном подвале располагался медпункт. В нем лежало человек восемьдесят раненых и обмороженных солдат и офицеров.
Не задерживаясь около них, мы последовали за своими штурмовыми группами, которые не успевали направлять к нам пленных. Особенно много их оказалось в северо-западной части цеха.
Здесь произошел интересный случай. Появился румынский солдат. Он был без оружия, обут в огромные соломенные снегоступы, закутан в тряпье. Мимо него бежали гвардейцы, а он стоял с поднятыми руками, озирался кругом, недоуменно пожимал плечами.
— Приведите сюда этого вояку, — сказал я бойцам.
Из его мычания и жестов мы кое-как поняли, что он с самого утра хотел сдаться в плен, но гитлеровцы не давали ему возможности, а потом напугался, что русские пробегают мимо и не только не берут в плен, но и не замечают его.
— Пух, пух! — показал он на себя.
— Нейн, — сказал я.
Румын указательным пальцем провел по подбородку и показал на котелок.
— Нейн, — мотнул я головой.
Румын пожал плечами. Потом выяснилось, что гитлеровцы все время внушали союзникам, что советские войска попавших в плен не просто убивают, а сначала всячески издеваются, а потом или расстреливают или вешают.
— Ну и сволочи! — выругался кто-то.
— Когда и что ел? — спросил я.
Оказалось, недели две он уже не видел хлеба, а дня три тому назад фрицы дали ему кусок какого-то отвратительного мяса. Приходилось питаться мерзлой картошкой и свеклой.
— У кого найдется хлеб? — обратился я к гвардейцам.
Один из них достал из «сидора» (так называли вещмешки) краюху хлеба, подал румыну. Бедняга схватил ее дрожащими руками и поднес ко рту. Лицо его залилось слезами.
— Подкрепился малость, а теперь иди вон в ту группу пленных да плюнь в лицо тем, кто тебя обманывал и довел до такого состояния.
— Спасибо, — выговорил, поклонившись, румын и, уходя, назвал себя.
Он, очевидно, хотел, чтобы мы запомнили его имя.
Очистив всю территорию цеха, Кулаев подошел ко мне:
— Докладываю, товарищ гвардии майор! Поставленную задачу батальон выполнил. Цех полностью очищен от фашистской нечисти. Пленено еще более двухсот солдат и офицеров.
— Вижу, товарищ капитан. Поздравляю вас с успешным завершением разгрома врага.
К этому времени батальон Мудряка занял другой участок завода. Около двенадцати часов Панихин доложил Родимцеву: