Современный психоанализ. Интроспекция, эмпатия и психоанализ.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ВВЕДЕНИЕ

Человек и животные исследуют окружающую среду при помощи органов чувств: они слушают, нюхают, смотрят и трогают; в результате у них формируются связанные представления об этой среде, они запоминают и сравнивают эти представления, и на основе прошлых впечатлений у них развиваются ожидания. Исследования человека с течением времени становятся все более постоянными и методичными, возможности его органов чувств увеличиваются благодаря применению технических средств (например, телескопа или микроскопа), накопленные в результате наблюдений факты объединяются в более крупные блоки (теории) при помощи понятий, которые невозможно наблюдать, и, таким образом, незримо развивается научное познание внешнего мира.

Разумеется, мы не можем исследовать при помощи органов чувств внутренний мир человека. Наши мысли, желания, чувства и фантазии нельзя увидеть, обонять, услышать или потрогать; они не существуют в материальном смысле, тем не менее они реальны, и мы можем наблюдать их во времени: у самих себя — при помощи нашей внутренней интроспекции, у других людей — при помощи эмпатии (то есть викарной интроспекции). Является ли приведенная выше характеристика внутреннего мира человека правильной в том отношении, что наши мысли, желания, чувства и фантазии не существуют физически? Неужели нет процессов, которые можно записывать при помощи физических приборов высокой точности и переживать как мысли, чувства, фантазии или желания? Данная проблема существует уже очень давно, и ее невозможно решить, если сводить ее сущность к выбору между дуализмом и единством разума и тела. Единственное практически значимое определение ее сущности зависит от характера нашего познания: мы говорим о физическом явлении, когда наши наблюдения основываются преимущественно на органах чувств, и о психологическом явлении — если наши наблюдения основаны на интроспекции и эмпатии.

В данных рассуждениях познание следует понимать не в узком смысле — как однократное действие, совершаемое в какой-то определенный момент, а в самом широком смысле — как совокупность всех наблюдений исследуемых явлений. Астрономы могут рассчитать орбиту, размеры и силу отраженного света (яркость) недоступных наблюдению планет по возмущению орбит тех планет, которые доступны наблюдению; или исследовать физические свойства кометы, которая будет снова в пределах видимости лишь много лет спустя. Похожие методы существуют и в психологии. Например, в психоанализе мы рассматриваем предсознательное и бессознательное как психологические структуры не только потому, что подходим к ним с интроспективным намерением ИЛИ понимаем их посредством интроспекции, но также и потому, что мы рассматриваем их в рамках интроспективного или потенциально интроспективного опыта.

Лишь после того как данные наших наблюдений приводятся в порядок, а сами наблюдения приобретают систематически-научный характер, мы можем воспользоваться обширным понятийным аппаратом, который совершенно отличается от наблюдаемых фактов. Некоторые из этих понятий представляют собой чистые абстракции или обобщения и, таким образом, в той или иной степени имеют отношение к наблюдаемому явлению. Например, зоологическое понятие «млекопитающие» возникло в результате конкретных наблюдений за отдельными животными разных видов; мы не можем, однако, наблюдать «млекопитающее само по себе». Точно так же и в психологии: например, понятие «влечение», как будет показано ниже, возникло в результате многочисленных интроспекции, но тем не менее невозможно наблюдать «влечение само по себе». Другие понятия, такие, как «ускорение» в физике или «вытеснение» в психоанализе, не относятся непосредственно к наблюдаемым явлениям; подобные понятия четко связаны с конкретными науками, так как они описывают отношения между данными, полученными в результате наблюдений. Мы наблюдаем движение физических тел в пространстве, отмечаем их положение в системе координат и, таким образом, приходим к понятию «ускорение»; мы интроспективно наблюдаем мысли и фантазии, условия их исчезновения и возникновения и, таким образом, приходим к понятию «вытеснение».

Всегда ли будет справедливым утверждение, что интроспекция и эмпатия являются существенными компонентами любого психологического наблюдения? Неужели не существует психологических фактов, которые мы могли бы установить посредством иного способа наблюдения окружающего мира? Рассмотрим простой пример. Мы видим необычайно высокого человека. Исключительный рост этого человека, без сомнения, представляет собой важный факт для нашей психологической оценки, однако без интроспекции и эмпатии его рост остается просто физическим параметром. Мы начнем осознавать значение выдающегося роста для этого человека и будем наблюдать психологический факт лишь после того, как представим себя на его месте; начнем при помощи викарной интроспекции ощущать его необычный рост, как будто мы с ним одного роста, и тем самым испытаем внутренние переживания, в которых почувствуем свою необычность и подозрительность для других. Сходные рассуждения допустимы также в отношении психологического понятия «действие». Если мы наблюдаем физические аспекты без помощи интроспекции и эмпатии, то мы наблюдаем не психологический факт действия, а лишь физический факт движения. Мы можем измерить амплитуду движения вверх кожи над глазом до мельчайших долей дюйма, но лишь при помощи интроспекции и эмпатии мы сможем понять оттенки удивления или неодобрения, связанные с поднятием бровей. Но разве нельзя понять действие лишь при помощи рассмотрения его видимого хода и его наглядных результатов, не применяя по отношению к нему эмпатию? Ответ будет отрицательным и в этом случае. Простой факт того, что мы видим паттерн движения, имеющий определенный результат, еще не означает само по себе того, что это психологический факт.

Если падающий с крыши камень убивает человека, то это не психологический факт, так как при этом отсутствует намерение или мотив, по отношению к которому мы проявляем эмпатию. Несмотря на то, что мы признаем наличие бессознательных определяющих факторов в качестве основополагающей причины многих случайных событий, мы различаем а) случайные последствия нашей деятельности и б) целенаправленные действия. Человек кидает камень, камень падает и убивает другого человека. Если в этом действии присутствует сознательное или бессознательное намерение, по отношению к которому мы проявляем эмпатию, мы говорим о психологическом акте; если подобных намерений нет, мы размышляем о причинно-следственной цепи событий. Если мы сможем при помощи физических и биохимических терминов описать процесс того, как звуковые волны, образовавшиеся при произнесении слов неким А., воздействовали на определенные электрохимические паттерны в мозгу некоего Б., данное описание не будет тем психологическим фактом, который содержится в утверждении, что Б. рассердился на А. Психологическим можно назвать лишь то явление, в котором наряду с интроспекцией другого человека присутствует наша собственная интроспекция или эмпатия; если же наши методы наблюдения основаны не на интроспекции и эмпатии, то явление относится к «соматическим», «поведенческим» или «социальным» явлениям.

Мы можем повторить теперь данное выше определение в более четкой форме: явление можно считать ментальным, психическим или психологическим, если его существенными компонентами в нашем способе наблюдения являются интроспекция и эмпатия. Термин «существенный» в данном случае означает: а) интроспекцию и эмпатию нельзя устранить из психологического наблюдения или б) наблюдения могут основываться исключительно на них. Выше мы стремились охарактеризовать первый пункт данного определения. Для характеристики оставшейся его части (то, что интроспекция и эмпатия могут быть единственной основой для наблюдения психологического материала) мы можем обратиться к области психоанализа. Нам возразят: главным инструментом психоаналитического наблюдения является не интроспекция, а свободное ассоциирование, с помощью которого аналитик изучает поведение пациента. Тем не менее большое число клинических фактов было открыто при помощи самоанализа, и на основе этих фактов строились теоретические системы (например, в работе Фрейда «Толкование сновидений»). В обычной аналитической ситуации психоаналитик также наблюдает интроспективное самонаблюдение анализанда; правда, психологические инсайты аналитика часто опережают понимание анализандом самого себя. Вместе с тем эти психологические инсайты являются результатом выработанных ранее аналитиком интроспективных навыков, которые он применяет для расширения интроспекции (для викарной интроспекции), которое называется эмпатией.

Этим самым мы, естественно, не хотим сказать, что интроспекция и эмпатия являются единственными видами психоаналитического наблюдения. В психоанализе, как и в любой другой области психологии, интроспекция и эмпатия, будучи существенным фактором психологического наблюдения, очень часто связаны и перемешаны с другими видами наблюдения, но последним и решающим актом наблюдения всегда будет интроспективный или эмпатический акт. Мы можем также показать, что при самоанализе присутствует исключительно интроспекция.

В данном случае может оказаться полезным рассмотреть проявления эмпатии за пределами научной психологии. В повседневной жизни наши мысли не являются научно систематизированными, и мы склонны рассматривать явления как в той или иной степени психологические или психические в зависимости от нашей способности к сопереживанию объекту нашего наблюдения. Наиболее легко мы понимаем психологию носителей общей с нами культуры: их движения, вербальное поведение, желания и чувства похожи на наши собственные, и мы можем проявить эмпатию по отношению к ним на основании знаков, несущественных для людей другой культуры. Наблюдая за людьми иной культуры с жизненным опытом, непохожим на наш, мы обычно надеемся на то, что окажемся в состоянии психологически понять их при помощи открытия какого-то общего для всех нас опыта, по отношению к которому мы можем проявить эмпатию. Подобным же образом обстоит дело и у животных: когда собака приветствует своего хозяина после разлуки, мы знаем, что между нашими переживаниями и тем, что испытывает собака после разлуки с «нами», существует нечто общее.

Мы можем размышлять об этом при помощи психологических терминов, несмотря на понимание разницы между нашими переживаниями и переживаниями собаки. Тем не менее вряд ли кто-нибудь станет говорить о существовании психологии растений. Наблюдатель-энтузиаст, конечно же, может увидеть в повороте растений к солнцу и теплу внутреннее стремление, тоску или желание — повод для проявления эмпатии, но это будет более уместно в плане аллегории или в поэтическом смысле, поскольку мы не можем признать за растениями (в отличие, например, от некоторых животных) способности к элементарному самопознанию. Существуют и другие кандидаты на обладание собственной психологией. Мы наблюдаем, как вода сбегает вниз по склону в поиске кратчайшего пути, обходя всевозможные препятствия, и описываем все это в антропоморфных терминах («сбегает», «в поиске», «обходя»); но никто тем не менее не станет говорить о психологии неодушевленного: ее существование еще более сомнительно, чем существование психологии растений.

Таким образом, интроспекция и эмпатия всегда играют важную роль в психологическом понимании, однако par excellence пионерами научного применения интроспекции и эмпатии были только Брейер и Фрейд. Выделение специфических видов интроспекции (свободного ассоциирования и анализа сопротивлений), эпохальное открытие неизвестного до того времени вида внутреннего опыта (открытие бессознательного), который можно было обнаружить лишь при помощи этих видов, новое понимание нормальных и патологических психологических явлений — все это затемняло тот факт, что первым шагом стало постоянное использование интроспекции и эмпатии в качестве метода наблюдения новой науки. Свободное ассоциирование и анализ сопротивлений — основные техники психоанализа — освободили интроспективное наблюдение от невидимых ранее искажений (рационализации), поэтому их введение в научный оборот (и, как следствие этого, признание искажающего влияния активного бессознательного), несомненно, значительно повысило ценность психоаналитического наблюдения. Признание их ценности не противоречит признанию того, что свободное ассоциирование и анализ сопротивлений следует считать вспомогательными инструментами на службе интроспективного и эмпатического методов наблюдения.

Заканчивая наше введение, мы готовы теперь обратиться к главному предмету настоящего исследования. В дальнейшем мы почти не будем рассматривать разнообразные психологические переживания анализандов или аналитика. Мы также не ставим перед собой задачу дать характеристику интроспекции и эмпатии с динамической и генетической точек зрения. Отныне мы будем считать не требующим доказательств то, что интроспекция и эмпатия являются существенными факторами поиска психоаналитических фактов, и попытаемся показать, каким образом этот метод наблюдения определяет содержание и границы наблюдаемого, которые в свою очередь оказывают определяющее воздействие на теории эмпирической науки. Поэтому перед нами будет также стоять задача показать связь между интроспекцией и психоаналитической теорией, особенно в тех областях, в которых недооценка этой связи привела к неточностям, упущениям или ошибкам.

СОПРОТИВЛЕНИЯ ПРОЦЕССУ ИНТРОСПЕКЦИИ

Сопротивлениям процессу свободного ассоциирования как проявлениям защитной функции психики уделено достаточно много внимания в литературе. Пациент сопротивляется свободному ассоциированию из-за страха перед бессознательным содержанием и его производными, а сопротивление процессу анализа происходит вследствие того, что в ходе последнего выясняется значение запрещенных мастурбационных фантазий, агрессии и т.п. По-видимому, существует более глобальное сопротивление психоаналитическому методу, которое проявляется в исключительной рационализации — сопротивлении процессу интроспекции. Может быть, мы пренебрегли рассмотрением научного применения интроспекции (а также эмпатии), не смогли провести с ней эксперименты или выделить ее в чистом виде из-за нашего нежелания признать ее всем сердцем в качестве способа наблюдения. Кажется, нам стыдно от этого, и мы не хотим прямо называть ее; и тем не менее — со всеми ее недостатками — она открыла путь величайшим открытиям.

Оставляя в стороне социокультурные причины наших сомнений относительно интроспекции (выраженные, например, такими модными словами, как «мистическое», «йога», «восточное», «незападное»), мы должны определить основную причину нашего предубеждения против признания данного метода наблюдения, который привел нас к таким замечательным результатам. Быть может, страх, приводящий к защитному пренебрежению важностью интроспекции для психоанализа, происходит от страха перед беспомощностью от нарастания напряжения. Мы привыкли к снятию напряжения при помощи действия и допускаем мысль лишь в качестве промежуточного звена по отношению к действию, в качестве отложенного действия, пробного действия или его планирования. Похоже, что интроспекция препятствует потоку снятия напряжения и, таким образом, усиливает специфические страхи, возникающие в процессе раскрытия подавляемого содержания, поскольку она способствует возникновению страха перед пассивностью и усилению напряжения. Правда, свободное ассоциирование в психоанализе — не то же самое, что обычный мыслительный процесс. Под мышлением обычно подразумевается «пробное действие, сопровождающееся перемещением небольших количеств энергии» (Freud 1911). Можно сказать, что психоаналитическая терапия in toto' готова к действию (к свободе его совершения); свободное ассоциирование готово, однако, не к действию, а к структурной перестройке сознания благодаря устойчивости к возросшему напряжению.

На ранних стадиях анализа пациенты закономерно боятся длительности анализа и частоты его сессий, потому что это связано с потерей времени и денежными расходами на лечение. Создается впечатление, что в некоторых случаях за этими жалобами скрывается глубинный страх перед бездеятельностью в процессе нарастания напряжения, иными словами, страх перед длительным изменением направления энергетического потока на противоположное, инициируемым интроспекцией. Подобный же дискомфорт, возможно, испытывают и некоторые аналитики, и в результате этого в ходе наших экспериментов с аналитическим методом мы не решаемся исследовать результаты увеличения длительности интроспекции, в частности эффективность увеличения длительности аналитических часов.

Интроспекция, несомненно, может также служить и средством ухода от реальности. В наиболее патологических формах, например аутистических грезах больных шизофренией, интроспекция уступает принципу удовольствия и становится пассивным проводником фантазий. В большей степени интроспективной части Эго доступны рационалистические формы интроспекции мистических культов и псевдонаучной мистической психологии, хотя принцип удовольствия доминирует и здесь. Потенциальные возможности злоупотребления интроспекцией не уменьшают ее ценности как научного инструмента. В конце концов, неинтроспективные естественные науки также могут служить неизменному принципу удовольствия, если ученый использует свою научную деятельность в патологических целях. В психоанализе же интроспекция — не средство пассивного ухода от реальности, а самое что ни на есть активное исследовательское и предприимчивое начало: стремление к углублению и расширению наших знаний развивает ее так же, как и наиболее совершенные естественные науки.

РАННИЕ ФОРМЫ ПСИХИЧЕСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ

Интроспекции противостоят не только иррациональные сопротивления, но и реальные ограничения. К примеру, мы слышим критическое утверждение о том, что описания или теории какого-либо автора носят антропоморфный характер, претендуют на зрелость или что-то в этом роде. В ключе наших рассуждений данные критические утверждения означают, что наблюдатель при эмпатии проявил недостаточно благоразумия или что к автору проявляют неадекватную эмпатию. Не приходится сомневаться в том, что, чем больше объект наблюдения отличается от наблюдателя, тем меньше последний сопереживает ему. Психоанализ является генетически ориентированной наукой и рассматривает человеческий опыт как продольный континуум форм психической организации различной сложности, степени зрелости и т.п. Таким образом, ранние формы психической организации бросают вызов нашей способности к самоэм-патии, то есть нашей способности к эмпатии по отношению к нашим прошлым формам психической организации. (Данные рассуждения применимы, конечно же, по отношению не только к продольному, но и поперечному континууму, например, когда мы говорим о психологической глубине и регрессиях во время сна, невроза, в состоянии усталости, стресса и т.д.)

Какое же понятие нам нужно использовать при описании примитивных, ранних или глубинных психологических процессов? Рассматривая синдром актуального невроза, Фрейд утверждал, что при помощи активной интроспекции (даже в форме свободного ассоциирования и анализа сопротивлений) невозможно обнаружить какое-либо психологическое содержание помимо беспокойства при неврозе страха или помимо усталости и болей при неврастении (Freud 1898). Эти изменчивые фантазии, с которыми он столкнулся случайно, Фрейд, по-видимому, считал вторичными по отношению к этим симптомам (рационализацией этих симптомов). Отсутствие психологических данных привело Фрейда к мысли о том, что актуальные неврозы представляют собой не что иное, как прямое выражение органического расстройства, иными словами, условия, которое обещает более перспективные результаты при помощи неинтроспективных методов исследования, например, исследования с применением биохимических средств. То же самое применимо в отношении таких психопатологических отклонений, как невротические расстройства, вегетативные неврозы (Alexander 1943) или органические неврозы (Fenichel 1945), а также в отношении способов определения первичной функциональной фазы психического развития (Glover 1950). Подобным же образом не следует претендовать на четкое понимание психологического содержания самых ранних фаз психического развития, однако мы должны при обсуждении этих ранних фаз избегать терминов, относящихся к аналогичным явлениям более поздних переживаний. Мы должны удовлетвориться свободными эмпатическими аппроксимациями и говорить, например, о напряжении вместо желания, об уменьшении напряжения вместо исполнения желания, о конденсациях и компромиссных образованиях вместо решения проблемы.

Труднее определить, когда подобные терминологические ошибки происходят в практических целях при обсуждении ранних психологических состояний. Вместо того чтобы пытаться распространить рудиментарную форму эмпатической интроспекции на раннее состояние психики, предлагают описание социальной ситуации, например описание взаимоотношений между матерью и ребенком. Исследование и описание ранних взаимоотношений между матерью и ребенком имеют, конечно же, большое значение, однако не следует забывать, что в этом случае мы имеем дело с формой социальной психологии и, следовательно, ссылаемся на то, с чем нужно сравнить ситуацию, но что не будет соответствовать результатам интроспективной психологии.

Поэтому мы должны быть внимательными, чтобы не спутать теории, основанные на наблюдениях при помощи метода интроспекции, и теории, основанные на методе наблюдения социального психолога или биолога. Ручей сбегает вниз по склону, обходя камни на своем пути, и находит кратчайшую дорогу к реке; подобным образом решается проблема адаптации воды к своей среде. У замужней женщины в ситуации конфликта, вызванного искушением к неверности, развивается истерическая слепота; и опять же в таком случае можно сказать, что проблема адаптации решена. Другая женщина в сходных обстоятельствах решает, что ей больше не хочется быть искушаемой; она не хочет видеть свой объект искушения и торопится домой — проблема адаптации при этом снова решена. Социальный психолог попытается разграничить эти адаптационные процессы посредством сравнения различных уровней сложности этих задач, биолог — посредством сравнения степеней сложности средств решения этих задач. Подобная дифференциация является сложной задачей для электронного «мозга» нашего времени (электронно-вычислительной машины). Какое бы решение ни приняли социальный психолог или биолог, оно, несомненно, будет отличаться от решения, которое предложит психоаналитик. Последний, используя интроспекцию и эмпатию, различает механизмы не по их эффективности или неэффективности, не по их сложности или простоте, а по тому, насколько далеко он находится от интроспективного самонаблюдателя, по отношению к которому он проявляет эмпатию.

Некоторые психологические процессы (напряжение, освобождение новорожденного от напряжения) находятся практически за пределами эмпатии и можно сказать, что происходящая в ходе них адаптация близка по своей сути к описанной выше адаптации воды при ее взаимодействии с камнями и силой тяжести. Другие процессы, которые несколько ближе к эмпатическому наблюдателю, чем предыдущие — компромиссные образования, конденсации, смещения и сверхдетерминация, которые мы называем первичными процессами (например, в случае образования психоневротического симптома), — тем не менее все еще довольно далеки от самонаблюдающего Эго. В конце концов мы обнаруживаем процессы, которые ближе всего находятся по отношению к эмпатии и интроспекции — вторичные процессы логического мышления, решения проблемы и намеренного действия, чувство выбора и решения.

ЭНДОПСИХИЧЕСКИИ И МЕЖЛИЧНОСТНЫЙ КОНФЛИКТ

Теперь мы рассмотрим ситуацию с понятиями эндопсихического и межличностного конфликтов в теории психоанализа, делая акцент прежде всего на распространенном убеждении, что психоанализ не является «в достаточной степени межличностным» или что он основывается на индивиде вместо того, чтобы основываться на социальном факторе. В подобных рассуждениях обычно не учитывают того, что основным средством психоаналитического наблюдения является интроспекция; поэтому мы должны определить психоаналитическое значение понятия «межличностный» как межличностный опыт, открытый для интроспективного самонаблюдения, и, таким образом, оно отличается от значения используемых социальными психологами терминов «межличностные взаимоотношения», «взаимодействие», «трансакция» и др.   В своих ранних исследованиях Фрейд занимался интроспективным и эмпатическим исследованием психоневрозов. Его усилия были вознаграждены двумя великими открытиями: (1) открытием бессознательного и (2) открытием переноса (специфического влияния бессознательного на интроспективно более доступную часть души) '. Активная интроспекция при неврозах переноса приводит к признанию внутренней борьбы между инфантильными стремлениями и внутренними силами, противодействующими этим стремлениям, — к структурному конфликту. Аналитик в межличностных отношениях воспринимается пациентом не как образ переноса, а как носитель бессознательных эн-допсихических структур анализанда (его бессознательных воспоминаний)2. Например, пациент с легким сердцем сообщает, что по дороге к вам он уклонился от платы за проезд в автобусе. Он «заметил», что лицо аналитика было необычайно суровым, когда он поздоровался с ним. Аналитик в качестве образа переноса (как показывает активная интроспекция при анализе сопротивлений) является для анализанда выражением бессознательных сил Супер-Эго (бессознательным образом отца).

Постепенно круг психоаналитических вопросов расширился и в их число стали входить психозы. Перед аналитиком возникла новая задача: теперь он должен был проявлять эмпатию по отношению к переживаниям из области простых форм организации психики — переживаниям предструктурной души. Двумя великими ранними открытиями в области психозов были открытие Фрейдом значения психотической ипохондрии (Freud 1914) и эмпатическое (или интроспективное) открытие Тауском того, что мания больного шизофренией, когда он представляет, что им управляет машина, является возрождением ранней формы «я» — регрессии к болезненным и тревожным телесным переживаниям после потери контакта с переживанием «ты» (Tausk 1919). Активная интроспекция при нарциссических расстройствах и пограничных состояниях приводит, таким образом, к признанию борьбы неструктурированной души в целях поддержания контакта с архаическим объектом или едва заметной сепарации от него 3. В данном случае аналитик — это не экран для проекции внутренней структуры (переноса), а прямое продолжение ранней реальности, которая была слишком далекой, слишком отталкивающей или ненадежной, чтобы трансформироваться в прочные психологические структуры. Поэтому аналитик интроспективно переживается пациентом в рамках архаических межличностных взаимоотношений. Он представляет собой прежний объект, с которым анализанд пытается поддерживать контакт, от которого он пытается отстоять независимость своей личности и позаимствовать немного внутренней структуры для себя. Больной шизофренией, например, приходит на сеанс анализа в холодном и безразличном настроении. Ночью во сне он видел себя на покрытом снегом безжизненном поле; женщина предлагала ему свою грудь, но он обнаружил, что грудь у нее сделана из резины.

Эмоциональная холодность пациента и его сон оказываются реакцией на, несомненно, краткое, но реально значимое неприятие пациента аналитиком. Реакции на реальное неприятие пациента аналитиком происходят также и в процессе анализа неврозов переноса; их осознание и признание являются делом тактической важности. При анализе психозов и пограничных состояний, архаические межличностные конфликты тем не менее занимают центральную позицию стратегической важности, соответствующую позиции структурного конфликта при психоневрозе. Аналогичные рассуждения справедливы также mutatis mutandi в отношении структурных конфликтов при психозах.

Мы не можем оставить тему эндопсихических и межличностных конфликтов, не высказав нескольких дополнительных замечаний в отношении переноса. Фундаментальное определение переноса, данное Фрейдом (Freud 1900), носит однозначный характер: перенос — это влияние, оказываемое бессознательным на предсознательное через существующий (хотя зачастую и ослабленный) барьер вытеснения. Сновидения, симптомы и аспекты восприятия аналитика анализандом — наиболее важные явления, в которых возникает перенос. Причиной существующего в настоящее время смешения понятий переноса и контрпереноса (которые в социальной психологии часто обозначают специфические межличностные взаимоотношения) являются противоречия в практической основе теоретических построений. Мы можем использовать преимущество непротиворечивости практической основы без помех со стороны упрощенной модели психики, с которой работал Фрейд в 1900 году, если мы приспособим раннее понятие переноса к структурной диаграмме 1923 года (Freud 1923) и рассмотрим его с учетом автономии Эго (Hartmann 1939).

Таким образом, переживания объекта, связанные с переносом, сохранят свое первоначальное значение в терапевтической ситуации в виде смешения вытесненных инфантильных стремлений объекта с имеющими небольшое значение в настоящем аспектами аналитика. Их, естественно, следует отличать от двух других видов переживаний: (1) от стремлений к объектам, возникающих в глубине, но тем не менее не проникающих за пределы барьера вытеснения (ср. с диаграммой Фрейда в работе «Я и Оно»: в ней барьер вытеснения отделяет от Оно лишь незначительную часть Я), и (2) от объектных стремлений Эго, которые, будучи первоначально переносами, порвали затем связи с вытесненным и стали, таким образом, автономными объектными выборами со стороны Эго. При этом важно отметить, что в обоих этих примерах выбор объектов частично определяется прошлым, то есть последующий выбор объекта строится на основе моделей детства; одновременно верно и то, что все переносы являются повторениями, но не все повторения — переносами.