Депеш Мод: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мои друзья хотят, чтобы с ними считались. Они с ревностью относятся к тому, как с ними разговаривают и о чём, как на них при этом смотрят, пытаются понять, что о них думают когда говорят, постоянно скандалят, с ними тяжело общаться, они нервничают в компаниях, если это не их компания, их время от времени откуда-то выкидывают, если бы кто-то из них летел самолётом, его бы и из самолёта выкинули, это уж точно. Я сам к таким вещам раньше нормально относился, но в последнее время тоже начинаю заморачиваться — не люблю, скажем, когда кто-то забывает моё имя, вот, скажем, мы говорим-говорим, и внезапно оказывается, что никто не знает, как меня звать, вокруг столько придурков крутится; или терпеть не могу, когда у кого-то на лице разная хуйня, ну, я имею в виду не каких-то там циклопов одноглазых, конечно, просто если у кого-то лицо порезано после бритья, или кровь на губах, или другие вещи — не люблю, по-моему, это неуважение — ходить с такой гадостью на лице, не умеешь бриться — сиди дома, втыкай в телевизор, или займись чем-то полезным, нет —обязательно расхуячит себе морду каким-то станком, встретит тебя на улице и давай грузить никому не нужными вещами, не помня, к тому же, как тебя звать. Или не люблю косметику, ужасная вещь — косметика, агрессивная и плохо пахнет, парфюмы терпеть не могу, ещё пить ладно, но так — не понимаю, разные кольца, серёжки, значки — во всём этом есть неуважение, во всяком случае мне так кажется. Раньше я спокойно относился к подобным вещам, в общем-то — раньше я многих вещей просто не замечал, жизнь такая прикольная штука — чем дальше заплываешь в её акваторию, тем больше говна плавает вокруг тебя, плавает и не тонет, но, с другой стороны, так и интереснее.

Друзей у меня достаточно много, это даже не компания, скорее такой дружный коллектив симулянтов, которые опрокидывают всех вербовщиков и работодателей, мы живём в нескольких соседних комнатах на одном этаже, спим где попало, я даже не всех знаю, настоящий друг тут один — Вася Коммунист, другие — публика более-менее случайная, хотя тоже наши друзья, они то появляются, то исчезают, иногда их набивается на нашем этаже больше десятка, иногда — я сам несколько суток блуждаю коридорами, вылезаю на крышу и смотрю вокруг. Нам всем по 18-19, большую часть моих друзей уже повыгоняли с учёбы, они теперь или безработные, или занимаются никому не нужными вещами, например Собака Павлов — никогда не мог понять чем он на самом деле занимается. Родители у Собаки Павлова евреи, но на себя он это не переносит, говорит, что родители — это родители, а он — это он, более того — Собака Павлов говорит, что он правый. Соответственно, с родителями он не живёт, говорит, что не может жить с евреями, тусит по знакомым, иногда зависает у нас на неделю-другую, ещё у него есть бабуля, очевидно не еврейка, так как у неё он тоже иногда останавливается. Время от времени он тащит у бабули с сервантов всякий антикварный фарфор и продаёт его на барахолке, на полученные деньги накупает в аптечных киосках вокруг рынка таблеток и идёт к нам. Тогда мы вообще не выходим из комнаты по несколько дней, разве что отлить или порыгать, но порыгать можно и в комнате. Отлить, в принципе, тоже. Я люблю Собаку Павлова, даже несмотря на его антисемитизм, мне-то что.

Собака идейно не работает, считает западлом, говорит «мне западло работать на них», он вообще считает, что в нашей республике произошёл переворот и к власти пришли евреи, жиды —говорит он, — повсюду жиды; я в принципе считаю, что он напрасно так говорит, но работать тоже не хочу. Недавно, правда, наши друзья — рекламщики Вова и Володя — устроили Собаку к себе в газету, в отдел рекламы, курьером, Собака долго колебался, приходил к нам на этаж, блуждал по кухне, называл Вову и Володю жидами и колебался. Наконец, отважился и пошёл работать. Поработал дней десять. Несколько дней назад исчез, вместе с какой-то корреспонденцией, Вова и Володя приезжали к нам, но мы ничего не знали, звонили родителям, те тоже не слышали о своём сыне-Собаке уже полтора года, кажется, их это устраивало, даже к бабуле поехали, бабуля их не пустила, смотрела сквозь полуоткрытые двери и не понимала, что от неё хотят, похоже, Собака вконец замучал старуху, попробуйте, поживите с внуком, который на завтрак употребляет сначала водяру, а потом уже всё остальное. Одним словом, Собака пропал, и наши друзья-рекламщики грозилсиь сделать с ним что-то страшное в случае, если тот найдётся — «так и передайте Собаке, — говорили они нам, — яйца оторвём». Я сомневался, что таким способом Собаку можно было заманить обратно в редакцию, но обещал передать. Мне не трудно. Вову с Володей мы недолюбливали, но терпели, они учились на историческом и, как большинство отличников с исторического сотрудничали с кгб; кгб, я думаю, сильно страдало от присутствия в своих рядах двух даунов — Вовы и Володи, но порядок есть порядок, я так думаю, иначе для чего их бы держали в штате. Вова и Володя, очевидно, что по протекции кгб, уже на первом курсе устроились в рекламный отдел одной из первых харьковских независимых газет, газета их работала от какого-то фонда демократического развития, редактор — пидар-проныра — выбил из америкосов солидный грант и они явили миру свою независимую газету, одними из первых в городе начали печатать на обложке голых тёток, а внутри — разлапистые программы телепередач. Кроме того, постоянно гнали на совок, можно сказать, что за деньги америкосов поливали говном нашу советскую родину, нашу молодость, можно сказать, я не любил эту газету, хотя тётки на обложке мне нравились. Вова и Володя работали, как я уже сказал, в рекламном отделе, не знаю, как они там работали, наверное, плохо, потому что традиционно раз или дважды в неделю они приезжали к нам, напивались водяры и дрались друг с другом. Вообще они были товарищами и ладили друг с другом, Вова был немножко выше, Володя — немножко полнее, а вот напивались, выходили незаметно на коридор и начинали мочить один одного, причём по-настоящему, без дураков, с выбитыми зубами, с соплями и слезами на фейсах. Так какие из них могли быть кагэбисты — не знаю. Мы их сначала разнимали, а потом видим — ну, хули, дерутся пацаны и пусть себе дерутся. Может, у них, у историков, так принято, может им кгб за это доплачивает, чего лезть.

Ещё с нами на этаже живёт Ваха. Ваха — грузин, хотя Собака его тоже называет евреем. У Вахи свой бизнес — возле кольцевой, на самом выезде из города, совсем рядом с нами, у него стоит несколько киосков, в которых работает несколько наложников. Наложники живут в одному из киосков, собираются там на ночь, зимой жгут костёр, один раз чуть не сожгли киоск, хорошо, что он был железный, просто пожарились, но выжили. У Вахи целых две комнаты — в одной он живёт, в другой держит контрабанду, разные там шоколадки, колу, героин, и чупа-чупсы. Ментуре он платит, вахтёрам тоже, нас не трогает, то есть Ваха — позитивный герой, точно позитивный, иначе не скажешь. Нам он продаёт непалёную водяру, хотя скидок не делает. Собаку Ваха боится, и когда тот приходит к нам, закрывается в водной из комнат, я себе представляю, как он в это время пересчитывает тёртые банкноты и заглатывает золотые монеты, как бы еврей-антисемит Собака Павлов не отобрал чего.

Дальше по коридору, где-то в его дебрях, живёт Какао — донбасский интеллигент. То бишь, его мама работает в библиотеке на какой-то шахте. Какао толстый, и мы его не любим, он к нам наоборот тянется, ну, у него и выхода, по большому счёту, другого нет, кто станет водиться с донбасским интеллигентом. Хотя у него есть ещё какие-то знакомые в городе, кроме нас, какие-то музыканты, очевидно, такие же пижоны, как и Какао, когда он с ними встречается, то приползает домой на рогах, накачанный портвейнами, и заваливается спать. У Какао есть песочный костюм, в котором он похож на полного мудака, он его почти никогда не снимает, чуть не в душ в нём ходит; когда накачивается портвейнами и приползает домой, заваливается в кровать просто в этом костюме, многофункциональная штука выходит — костюм донбасского интеллигента. Проснувшись, Какао выходит на кухню и наблюдает кто там что себе готовит, нюхает полуфабрикаты и говорит на всякие отвязные темы — неопохмелённый, толстый, в мятом пижонском костюме.

Ещё всё время где-то рядом живёт Моряк — отбитый чувак с порванным правым ухом, говорит, что ухо ему собака прокусила, Павлов? — переспрашивает обязательно кто-нибудь, вроде такой шутки, Моряк какой-то богобоязненный или просто тормознутый, даже не знаю, как объяснить, он, скажем, моется только ночью, говорит, что не хочет, чтобы ему мешали, мешали что? спрашиваю я всё время, Моряк краснеет, но и дальше моется только ночью, такой вот чувак.

Из других друзей можно вспомнить разве что Карбюратора, да, Сашу Карбюратора, тоже моего хорошего приятеля, Саша приехал откуда-то из-за границы, хотя она тут везде, эта граница, Саша собственно приехал против родительской воли, оказывается и такое бывает, у него дома остались мама и отчим. Саша закончил водительские курсы, у него есть настоящеее водительское удостоверение и хочет со временем открыть какую-нибудь контору по перевозке грузов, ну там купить себе катафалк и возить, скажем, мебель, он вообще пристрастно относится к технике, если вы понимаете, о чём я. Один раз он даже купил себе учебники со схемами и описаниями автомобилей и попробовал во всём этом разобраться. Начал он, как нетрудно догадаться, с карбюратора. После этого учебники исчезли, я себе так понимаю, что их просто кто-то пропил, чего добру пропадать. Вообще, у Карбюратора есть такая способность —вступать в говно, не для него предназначенное.

Ну, остальных я уже и сам не слишком хорошо знаю, появляются разные герои комиксов время от времени, но проследить, кто они и для чего появляются в нашей жизни, очень тяжело, так — приходит какой-нибудь, условно говоря, Иваненко — странный тип, если не сказать ёбнутый, и собственно это всё, что можно о нём сказать. Фактически всё.

Приятная, вечно голодная компания, которую непонятно что держит вместе, так как в принципе все друг друга недолюбливают, ну, но это ещё не повод, чтобы игнорировать здоровое общение. Делать нам, по большому счёту, нечего, хотя у каждого свои отношения с действительностью, в нашем возрасте они сводятся к каким-то простым капризам и пожеланиям — там потрахаться, я даже не знаю, что ещё. Женщины нас игнорируют, даже проститутки с кольцевой, мы время от времени ходим посмотреть на проституток, такие вроде как экскурсии, бесплатные аттракционы, денег у нас, конечно, нет, поэтому мы просто с ними тусим, клянчим папиросы, рассказываем разные истории из жизни, мешая им, одно слово, зарабатывать тяжёлый хлеб проститутки. Но они к нам относятся неплохо, там на кольцевой они не особенно кому нужны, точно так же, как и мы, и им, и нам не хватает бабок и общественной любви, и они, и мы переживаем это мокрое дождливое лето на пустом харьковском пригороде, заросшем травой и залепленным рекламой, фантастическое место, фантастические проститутки, фантастическая жизнь. Гомосексуализмом мы не занимаемся, хотя всё к этому идёт.

Главное, что они всё правильно посчитали, в таких случаях что-то где-то не додумаешь — обязательно попадёшь, тут всё не так просто, когда начинаешь делать свой бизнес, что-то там продавать, сперва подумай, пусть ты даже беспроигрышными на первый взгляд фишками занимаешься, всё равно лучше перестрахуйся. Одно, если имеешь дело, скажем, с акциями или с перечислениями, ну, короче, если бабки тебе в руки не попадают, тут за тебя ещё кто-то может всё посчитать, только и исполняй, что там от тебя требуется, и не заниматься распиздяйством на рабочем месте. Другое, если работаешь с живыми бабками, с чёрным, блядь, налом, и за тобой не стоит контора, если оказываешься сам на сам, без каких-либо посредников, с живой денежной массой, вот тогда лучше подумать, иначе где-нибудь обязательно влетишь, это уже без вариантов. Сколько раз приходилось видеть, когда нормальные в общем люди хватались за откровенно лажевые вещи, соответственно горели вместе с остатками финансового благополучия и общественного уважения, бизнес средней руки такая стрёмная штука, что всего один неверный шаг — и у тебя паяльник в заднице, такое вот первичное наращивание капитала в условиях посттоталитарного общества.

Они и мне сначала предлагали вступить в долю, но я почему-то отказался, не знаю, что-то меня насторожило, даже не знаю что — снаружи всё выглядело серьёзно, мой друг Вася Коммунист, хороший парень, редкой души похуист, в какой-то момент заломался жить на водке с чаем с постоянными перебоями и всё посчитал, выходило вроде складно: они скидываются на четырёх, едут в Россию, покупают там на все бабки два ящика водяры, если купить у нас доллары и поменять их в России, они как раз выигрывали на курсе, тем более если берёшь оптом, ну, два ящика — это не опт, но кого это волнует. В Россию и назад они добираются электричками, на билетах экономят, в дороге питаются той же водярой, привозят её назад и сплавляют на вокзале по двойной цене, потом снова едут в Россию и покупают четыре ящика водяры, точно так же привозят её назад и точно так же сплавляют, это займёт немного времени, но за пару ночей на Южном вокзале города Харькова можно продать что угодно, даже душу, если она у тебя есть, после этого начиналось самое интересное — они едут ещё раз, в последний, покупают восемь ящиков водяры, перевозить её несколько рискованно, но попробовать можно, в случае чего откупиться от таможенников можно будет той же таки водярой, хоть и жаль.

И вот, — говорили они мне, — у нас выходит по два ящика водяры на рыло, представляешь? Ну, — говорю, — и что? И мы — говорили они с придыханием — их пробухиваем!!! Что, все восемь ящиков? Да! Не осилим, —говорю. Хуй, — говорит Вася Коммунист, — дня за три осилим, точно осилим. Я представил себе эти три дня и отказался.

Вася на самом деле умеет такие вещи серьёзно провернуть, я его понимаю в принципе, что ему терять, это его шанс по крайней мере несколько дней не испытывать перебоев с продуктовой корзиной, которая в его случае почти исключительно состоит из разной ликёро-водочной продукции, собственно водочной, при чём тут ликёры. Он набирает скаутов, подговаривает Моряка, Моряк соглашается достаточно быстро — почему бы и не поехать, говорит, в городе ему делать нечего, им даже милиция не интересуется, потому что живёт Моряк без прописки, как и полагается настоящему морскому волку, ночью прячется в душе, днём отсыпается, про его существование вообще мало кто знает, дембель в маю, одним словом, ещё к ним присоединяются два каких-то чувака, неизвестного социального происхождения и административного подчинения, Вася целую ночь со среды на четверг проводит среди них агитационную работу, говорит, что в России сейчас можно почти за бесценок купить что угодно, хоть танки через границу перегоняй, но танков они не хотят, они хотят водяры, поэтому план все нравится, я бы тоже согласился, я уже говорил, ну да не сложилось. И вот на утро они таки срываются ехать за своими призрачными синими птицами демпингового алкоголя, скидываются у кого сколько есть, но у них не хватает даже на мороженое.

Нужно что-то продавать. Кто-то из компании притаскивает фотоаппарат, вот, говорит, фотоаппарат, а не жаль? спрашивают его, не, всё хорошо, говорит он, всё равно фотографировать нечего, правда, соглашаются все, что тут фотографировать, сам Вася достаёт откуда-то заныканный бинокль, я, например, не знал, что у него есть бинокль, хотя мы друзья, такая штука. Ну, и остаётся теперь кому-то весь этот хлам продать. В принципе, — думает Вася, — продать можно было бы Моряку, он лох, он бы купил. Но Моряк в доле. Можно продать Какао, Какао тоже лох, и он не в доле. Но Какао не только не в доле — он вообще исчез, его уже несколько дней никто не видел. И тут кто-то вспоминает про Ваху, правильно, — произносит Вася, — Ваха — грузин, грузины любят оптику, правда? —недоверчиво переспрашивает кто-то из компании, ну, конечно, — говорит Вася, — конечно: все грузины любят оптику, и они идут к Вахе и находят его в одном из киосков, говорят, типа, Ваха, оптику возьмешь?

Но Ваха этим прохладным июньским утром с головой дружит не совсем, он по уши завяз в собственном каннабисе, который он курит с вечера в собственном снова же таки киоске вместе с наложниками, и у Вахи начинаются страхи, какую оптику, камандир? — спрашивает он, — зачем оптику? Вая достаёт из пакета старый бинокль без тесёмок и почти неиспользованный аппарат «ФЭД 5» в скрипучем кожанном футляре, вот, говорит Вахе, бери, не пожалеешь, товар хороший. Ваха дальше стрёмается и из киоска не выходит, сидит там вместе с наложниками и смотрит на Васю сквозь тесную амбразуру, но Вася ему дружелюбно улыбается и остальные скауты тоже улыбаются, хоть и несколько напряженно, и Ваха вдруг думает — бля, думает он, бля, что я делаю, почему я здесь сижу, который час, что это за мудаки стоят передо мной и главное — почему они с биноклем?!! Но какие-то голоса что-то ему там нашёптывают, и он таки вылазит наружу и берёт в свои непослушные руки оптический прибор, его отводят немного в сторону, чтобы ему было на что посмотреть, на улице пусто, воздух возле киосков пахнет каннабисом и дождём, Ваха смотрит в бинокль и со священным трепетом рассматривает заполненные тихие автостоянки, конечную тридцать восьмого, нескольких проституток на перекрёстке, и дальше по кругу — недоделанную девятиэтажку, которую строят зэки, разъёбаный социализмом универсам, трамвай двадцатку, который выползает откуда-то из трясины, и так обернувшись вокруг своей оси, он внезапно упирается вооружённым глазом в собственный, снова таки, киоск и перед его затуманенным взглядом друг чётко предстаёт надпись «ЧП ВАХА», нихуя себе, думает он, это ж я, и тут его окончательно упарывает…

Продав оптику и получив на руки неплохую, для их скромных скаутских нужд, сумму, друзья тут-таки, над телом полубессознательного Вахи, покупают у его наложников два литровых кайзера и прямо так едут на вокзал, чтобы сесть на первую утреннюю электричку до города Белгорода, они несколько возбуждены и шумноваты, среди ароматного летнего утра, под свежими небесами, отчаянные искатели радости и приключений, со стороны они действительно похожи на туристов, или даже на паломников, которые едут вот себе на богомолье в город русской славы Белгород и не берут с собой ничего лишнего, кроме двух литровых кайзеров и студенческих билетов, а учитывая, что до Белгорода кайзеры они выпьют, то и вообще ничего лишнего, прямо тебе паломники.

В Белгороде они решают сначала посмотреть город, всё-таки интересно, как тут люди живут, потом взять то, что им полагается и вечерней электричкой возвращаться назад, времени у них в достатке, спешить им некуда, а значит они выходят через зарыганный вокзал города русской славы и сразу натыкаются на магазин с большим количеством алкоголя внутри. Нехуй в этом Белгороде смотреть, — говорит Вася и заходит внутрь. Ему никто не возражает.

«Что вам, сыночки?» — спрашивает продавщица. «Мамаша, мамаша, — говорит Вася Коммунист, — нам водочки». «Сколько?», — спрашивает продавщица. «Два», — говорит Вася. «Пузыря?» — деловито спрашивает она. «Ящика», — произносит Вася. «А вам, сыночки, по шестнадцать годков уже есть?» Компания дружно достаёт студенческие билеты с государственной символикой своей республики. После чего врата падают и водяру им продают.

«Хорошо было бы её трахнуть», — говорит Моряк уже на вокзале. «Чувак, — нервно отвечает Вася, — ты тут бизнесом занимаешься или блядством?» Риторический вопрос в принципе.

На обратном пути их побил наряд. Вообще, они сами виноваты, попустились, имея на руках такое добро, расслабились и закурили просто в вагоне, а поскольку вагон был почти пуст, то у наряда даже выбора не было, молча подошёл и надавал дубинками по спине. Скауты молчали и, чтобы не выказать боль и безнадёгу, думали про что-то хорошее, а поскольку оно — это хорошее — находилось совсем рядом, под лавкой, то думалось им легко и экзекуцию они перенесли с достоинством. Хотя наряд, очевидно, рассчитывал на какое-то вооруженное сопротивление, они уже несколько часов тут катаются туда-сюда, их по-своему можно понять, катаешься ты занюханной электричкой вдоль государственной границы и даже помахаться не с кем — вокруг одни спекулянтки, с кем тут махаться, они и скаутов били скорее по инерции, так — чтобы форму не потерять, хотя легче от этого никому не было.

«Пидарасы, — говорит Вася, когда наряд исчезает, — лучше шли бы на завод, в цех». «Правильно, — говорит Моряк, — в литейный цех». Все соглашаются — правильно, в литейный цех, в литейный цех, литейный цех это круто.

На вокзале, уже в Харькове, они находят гуцулов, которые второй месяц пробиваются откуда-то из-под Костромы, из подработок, и сидят несколько суток на харьковском вокзале, бабки просадили, так теперь и не знают куда им лучше поехать — назад под Кострому, ещё бабок заработать, или всё-таки домой, поскольку не сезон, они решают ехать всё-таки домой, достают из общака остатки бабок и покупают у скаутов один из ящиков водяры, водяра у скаутов дешевле, чем везде на вокзале, и тогда гуцулы и берут сразу ящик, кто его знает, как оно дальше сложится, лучше не рисковать с этим.

У Васи с компанией вдруг появляется куча денег. Двое безымянных чуваков сразу требуют всё разделить, но Вася говорит им — хуй, делаем как договорились, чуваки настаивают, Моряк в этой ситуации откровенно не знает как себя вести, в его жизни при нём ещё никто и никогда бабок не делил, поэтому чуваки решают что он тоже за Васю и просто набить им рожи не решаются, хорошо, говорят они, тогда гоните нам водяру, хуй вам, — Вася придерживается каких-то своих коммунистических принципов и делиться не хочет, тогда чуваки внахальную лезут в сумку, берут оттуда по флакону в руку, то есть сколько это выходит — четыре флакона, и валят оттуда, фотоаппарат вернёте, — говорят они на прощание и исчезают в подземном переходе. «Чего это они?» — спрашивает Моряк, ему ситуация не нравится, такая прикольная компания была, водяру пили, про жизнь говорили, никто его — Моряка — не обижал, и вдруг на тебе. «Видишь, — произносит Вася Коммунист, — как деньги людей портят». «Меня не портят», — говорит Моряк. «У тебя их и нет», — отвечает Вася Коммунист и идёт дальше продавать водяру.

Но продажа как-то стопорится, платформы пусты, все кто хотел уехать, очевидно уже уехал, Вася не придумывает ничего лучше, чем пойти снова к гуцулам, а гуцулы уже пьяны настолько, что соглашаются снова взять водяру, хорошо, произносят они, и берут у Васи ещё несколько флаконов, после этого Вася ещё проворно впихивает бутылку какой-то бабуле, которая чего-то безнадёжно ждёт, возле неё толчётся внук, лет семи, собственно внук и советует бабуле взять флакон, берите, говорит, в дороге пригодится, бабуля его ругает, но к совету прислушивается и флакон берёт, и у Васи остаётся совсем немного.

С соседней платформы за ними уже долгое время следят трое серьёзных чуваков в адидасовских костюмах, они подходят к Васе с Моряком, окружают их, и говорят — кто вы такие?

Вася начинает объяснять. Чуваки слушают, потом им это, очевидно, надоедает, и они говорят, знаете, это мы так спросили, что называется — для порядка, на самом деле нам всё равно, кто вы и откуда, и сколько вас здесь, мы вам вот что хотели сказать: если мы вас ещё раз тут увидим — мы вас закопаем где-то между первой и второй платформами, так чтобы каждый вечер над вашими могилами тревожно гудел киевский фирменный, но пока что мы этого делать не будем (после чего перепуганный Вася немножко попускается, перепуганный Моряк — нет), тут вообще мы торгуем всем алкоголем, это, если можно так сказать, наша земля, и вы нам тут не нужны (и Вася, и Моряк внезапно остро это чувствуют), и мы вот тут с вами поговорили, видим, что вы на самом деле не конкуренты, похоже, вы просто дебилы (оба мысленно с этим соглашаются), поэтому на первый раз мы вас трогать не будем, но в качестве компенсации («ой», думает Моряк. Вася перепуганно молчит) мы у вас возьмём водяру. Но не всю, вот мы такие благородные разбойники, чтоб вы знали. Они лезут в сумку и берут оттуда по флакону, а, говорят, ещё одно — мы бы вас вообще не трогали, но вы водяру слишком дёшево продаёте, сбиваете цену, ясно, дебилы?

Вася и Моряк выбегают в подземный переход и переводят там дух. «Пидарасы, — Вася берётся за старое, — их бы в цех». Но Моряка идея уже не прикалывает, пошли домой, — начинает он, хуй, — произносит Вася, ещё пять флаконов осталось, продадим и уедем, убьют, — говорит Моряк, да перестань, — говорит Вася, что ты боишься, сейчас быстро всё сплавим, купим хавки и домой, давай, не бойся, нет, — говорит Моряк, не хочу, — боюсь. Ладно, — не выдерживает Вася Коммунист, — хрен с тобой. Вот тебе за работу, давай вали: он достаёт две бутылки и даёт их Моряку. Моряк колеблется только какой-то миг — значит так, — думает он, — с утра у меня не было ничего. Сейчас у меня две бутылки. Очевидно, что я в плюсах, — решает он и забирает честно заработанную водяру. Всё, давай, — говорит Вася, дома увидимся. «Да, вправду дебил», — думает он, смотря вслед компаньону, чья усталая военно-морская туша исчезает в темноте перехода. На улице тоже темнеет, появляются первые звёзды, и птицы прячутся от дождя в помещении вокзала. «Если сейчас поехать домой, — думает Моряк, — можно закрыться в душе и до утра всё выпить». Так он и делает.

Он берёт всё, что у него осталось, и идёт по вечернему перрону, хочешь не хочешь нужно рисковать, когда тебе 19 и голова забита голыми тётками с газетных обложек, рекламой и пропагандой — чего тебе бояться на третьей платформе Южного вокзала города Харькова. В 21.00 подходит транзитный на Баку, проводники бакинцы, люди солидные, с бабками, можно попробовать. Вася подходит к первому вагону, его посылают, потом к следующему, на третий раз толстый бакинский комиссар останавливает его, «водка не палёная?» — спрашивает, «нормальная водка, нормальная», — говорит Вася, «ладно, давай, пошли в вагон», «зачем в вагон»? — Вася настораживается, «не бойся, не бойся — произносит комиссар, — я просто проверю — бодяженная у тебя водка или нет, если всё хорошо — возьму, всю сразу». Они заходят в купе проводника, там пахнет анашой и просто дорогим табаком, в вагоне тепло и наполовину пусто, в Баку почти никто не едет, те кто едут — спят, девять вечера, что им ещё делать, на перрон они выходить боятся, чтобы лишний раз не нарваться на шмон, водку потом у проводника купят, лучше не соваться на вокзал, от них всех на несколько метров несёт спермой и драпом, так, будто всю дорогу, несколько дней и ночей, они дрочат по обкурке, граждане ёбаного Азербайджана, «заходи», — говорит Васе проводник, Вася входит в сумерки купе и проводник резко закрывает за ним дверь, «посиди тут», — говорит, закрывает дверь на ключи куда-то уходит, Вася начинает паниковать, бьёт с носака в стену, стучит в закрытое окно, крутится, как крыса в тесной, пропахшей азиатскими травами комнатке, наконец садится на пронумерованное одеяло, которым застелена полка, и начинает плакать, зажимая подмышкой пакет с водярой. Ну, хорошо, говорит он себе, хорошо, не ной, что они тебе сделают, ну, заберут водяру, нахрена мне эта водяра, подумаешь — водяра. Трахнут. Да, трахнуть могут, особенно этот кабан в железнодорожном картузе, который меня тут закрыл. Нет, не трахнут, как меня можно трахать, но Вася смотрит на столик, засыпанный сигаретами и презервативами, и думает что в принципе могут и трахнуть. Могут продать чеченам на комплектующие запчасти. Нужен я чеченам? Очевидно, что нужен. На органы, там почки отрежут, лёгкие, яйца, привяжут где-нибудь у себя в ауле за ноги и начнет клевать печень, как Прометею, или препарируют, как кролика, и сделают из шкуры боевой чеченский барабан, мама из Черкасс даже на могилу не приедет, нужно валить, валить, пока бакинец не пришёл; Вася вытягивает ремень и перевязывает ручку дверей, теперь захотят — не войдут, пытается открыть окно, оно немножко подаётся, Вася высовывает голову на улицу, в душистые вокзальные сумерки, нажимает ещё, отверствие увеличивается, Вася переводит дыхание, видит на полке несколько порножурналов и решительно ныряет в окно. Тут поезд резко дёргается, скрипит своими ревматичными хрящами и трогается в сторону Баку, таща с собой, кроме всего, и ни в чём не повинного Васю Коммуниста, моего приятеля между прочим.

Всегда так: хочешь не хочешь — обязан бороться, иначе из этого ничего не выйдет, или сиди дома и не рыпайся, или уже давай — попробуй взять за яйца досадные обстоятельства, а там, если всё удастся — тебя обязательно будет ждать джек-пот, ну, там, не знаю, что в таких случаях дают победителям — дисконтная карта, постоянные скидки, бесплатный секс, короче — шевелись, иначе тебе из этого говна всё равно не выбраться; Вася с отчаянием смотрит, как мимо него проплывают последние вокзальные пристройки, исчезают спекулянтки и контрабандисты, даже ментуры нигде не видно, в этой ситуации он и ей был бы рад, весь этот набор родных и знакомых реалий исчезает где-то в голубой дали, тем временем бакинский комиссар разбирается со своими нехитрыми делами, вспоминает про заложника и пробует войти в собственное купе. Но дверь не поддаётся. Эй, неверный, давай открывай, кричит он что-то типа этого. Вагон тревожно выжидает. Вася лихорадочно ёрзает в окне и вдруг понимает, что застрял. Проводник вообще ничего не понимает. Он по привычке говорит по-азербайджански с щедрыми вкраплениями братских славянских языков, сначала просто ругается, потом пугается — вдруг скаута схватил кондратий, ротом нервно начинает призывать Васю к совести и порядку, пассажиров призывает быть свидетелями, поезд уже где-то в предместьях и тут оконная рама, в которой завис Вася Коммунист, не выдерживает и трещит, Вася успевает сгруппироваться, выворачивается в окне и вполне прицельно, как потяганный дворовый котяра, планирует с окна, ветер врывается в пустое купе для отдыха проводников и весело швыряет под потолок игральные карты, упаковки из-под презервативов и порнографические листовки, разрушая, одним словом, устоявшийся быт работника азербайджанского министерства путей сообщения. И бесконечный состав, наполненный мешками с углём и чемоданами с героином, весело помахивает хвостом и уже передними вагонами въезжает на территорию России, одно слово, чувакам не позавидуешь.

Вася даже ничего не ломает, в смысле, не в вагоне что-то, а себе — ничего не ломает. Просто скатывается с насыпи, рвёт правую штанину, но даже водяру — которую он всё это время судорожно прижимает к сердцу — не выпускает и не разбивает. Не говоря уже про всякие там рёбра, голени и тому подобную анатомическую поебень. Встаёт, так, будто ничего не произошло, отряхивает штанину, вытирает вспотевшие ладони о свитер, чтоб водка, гляди, не выскользнула, и идёт искать цивилизацию, ну, хотя какая там цивилизация, если ты из вагона выпал, так — идёшь, куда можешь, вдоль заводских заборов, проходя бывшую гордость оборонной промышленности, и лишь земля под подошвами чавкает — вязкая и приставучая, как жёванный стиморол. Но вдруг Вася выходит на трамвайные пути, ну, это уже хорошо, думает он, ещё бы знать в какую мне сторону, он садится на рельсы и достаёт бутылку. Надпивает и думает бутылку спрятать, но решает не спешить, куда спешить, думает он, до утра продержусь, а там видно будет, и он пьёт дальше и не переживает слишком по поводу этой ночи и всего своего неудавшегося бизнеса. Всё нормально в принципе, всё нормально, могло быть намного хуже, могли вообще убить или подвесить где-нибудь в тамбуре, или в топке зажарить, тунгусы сраные, Вася смачно прикладывается к бутылке, да, думает он, хорошо, что водяры много, всю даже не выпью. Хорошо, кстати, что не выпью, а то где её сейчас тут купишь. Хотя, можно в случае чего на вокзал съездить, у гуцулов купить, думает он и так сидит — в драных джинсах, что спадают без ремня, в тёмном свитере и битых кроссовках, на мокрых рельсах, на которых время от времени поблёскивают пронзительные лунные лучи.