Перстень вьюги: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Наталья Тихоновна закрыла книгу. Это были мемуары прославленной летчицы, ее воспоминания о фронтовых днях. Наталья Тихоновна сжала руками виски. Задумалась.

Женя Руднева… Вот она какая, Женя Руднева!.. Герой Советского Союза. Посмертно. Да, посмертно. Одной из малых планет присвоено ее имя…

Наталья Тихоновна мучительно пыталась вспомнить, где и когда раньше слыхала о ней. Очень знакомая фамилия. Но память так и не сработала.

За окном падал мокрый снег. Внизу, на асфальтированных улицах, наверное, было слякотно и зябко от сырого ветра, дующего с Невы. Последний осенний листок прижался к рябому от капель стеклу. Вид вылинявшего, прозрачного, как рука больного, листочка вызывал тоску.

А в космической вышине гордо бороздила пространство планета, ставшая воплощением бессмертного подвига девушки с большими серо-голубыми глазами и светлой косой вокруг головы. Она погибла молодой и в памяти людей останется молодой навсегда. Двадцать три года… Из поколения в поколение станет переходить предание о прекрасной, гордой девушке, которая огненным факелом сгорела в сумрачном небе войны. Во всем этом было нечто величественное, почти эпическое.

— Ты любишь все классифицировать, — сказала Наталья Тихоновна мужу. — Наверное, малая планета Рудневой, когда ее открыли, получила какой-нибудь номер в каталоге?

Геннадий Гаврилович поморщился, отложил в сторону каталог звезд.

— Да, она имела номер: 1907! — отозвался он резко. — Планету открыл некто Черных. Почти — Черемных. Наверное, твой земляк. — Кстати, кандидат физико-математических наук. Я не так давно встречался с ним в Крымской астрофизической обсерватории. Романтик… А я, если хочешь знать, категорически против того, чтобы небесным телам присваивали имена людей. Не солидно. Боги — другое дело. Астрономия должна быть строгой наукой. Без всяких там романтических фиглей-миглей.

— Не кощунствуй. Это космический памятник лучшему, что есть в людях. Она своими хрупкими крыльями прикрыла от пуль и снарядов таких, как ты. Ведь и я могла сгореть. Пусть не в небе, а в траншее или в танке, как горели наши от зажигательной смеси.

Геннадий Гаврилович посмотрел на жену осоловелыми глазами и расхохотался.

— И очередную комету или планету назвали бы твоим именем. Бог мой, откуда в тебе это непомерное тщеславие? Тебе, мать, угомониться бы раз и навсегда. Ты — неудачница. Выпала из игры сразу же. Живешь героическими воспоминаниями. А жизнь катится под уклон. Ничего ты не смогла. Даже героически сгореть. Отделалась легким испугом. И алмазы нашла не ты, а какая-то там Попугаева. Подумать только: Попугаева!.. Судьба показывает тебе язык: не унывай, старушка, у нас в астрономии те же законы — красный гигант, раздувшись до невероятных размеров, в один прекрасный день превращается в белого карлика.

— Ты сам говорил, что белый карлик иногда вспыхивает и его светимость возрастает в десятки миллионов раз. И даже может превратиться в сверхновую звезду.

— Это итог гравитационного коллапса. Хоть миг, да ярко! Вот и все.

Она оставалась равнодушной к его жестоким словам и отбивалась больше из-за упрямства. В общем-то, он прав. Она в самом деле неудачница. Выпала из игры… Ее снайперские подвиги давно забыты. Слишком много было подвигов. Ей просто не повезло: вышла из строя в первый же год войны. Другие стали Героями Советского Союза. Тот же Гуменник. Многие из ее учеников тоже были удостоены высоких правительственных наград. Она не была тщеславной и вовсе не скорбела о наградах. Не ради них она ушла на фронт. Да и не думала о наградах. Война — не спортивная игра. И все-таки в душе постоянно тлела непонятная горечь. Почему она так легко сдалась? При первом же ударе судьбы… Другие продолжали воевать, лишившись ног и даже рук. Танкист Мнацаканов, получив тяжелые ожоги в бою, ослеп. А чуть подлечившись, вернулся на фронт. Был какой-то момент, когда забота о раненой руке, страх остаться без руки отодвинули для нее все остальное на второй план. Ока поддалась железной логике врачей. А поддаваться, как теперь думала, не стоило. Не стоило. Зачем? Чтобы потом всю жизнь чувствовать необъяснимую приниженность? Внешне все было правильно и по закону. А внутри навсегда поселилось смятение. Она до сих пор удивлялась естественности поведения Геннадия Гавриловича, который нисколько не стыдился своей трусости и в анкетах без замешательства писал: «В войне не участвовал, военных наград не имею».

У него была какая-то своя, непонятная ей, логика. Иногда эта логика неприглядно обнажалась, когда они сходились с Треску новым за рюмкой коньяка и начинали обсуждать прочитанное или увиденное в театре или кино. Закавыкой из закавык стала пьеса «Галилей». Правильно ли поступил Галилей, отрекшись от собственного учения? Оба считали, что поступил он правильно, так как сохранил жизнь для дальнейшей научной работы. Ученый обязан при любых обстоятельствах сохранить свою жизнь, драгоценную для всего человечества. Ну, а фраза Галилея «А все-таки она вертится!» была кукишем в кармане. Возможно, фразу придумали потом ученики Галилея, чтобы оправдать его поступок. Хотя сам Галилей ни в каких оправданиях не нуждался. Важно не нравственное поведение ученого, важны результаты его научной работы.

Наталья Тихоновна в разговор не вмешивалась. Знала: спорить с ними бесполезно. Эти люди без углов, оправдывают не Галилея, а самих себя, так как ни одного дня не были на войне, и пытаются сделать трусость нормой поведения всякого ученого.

Она смотрела на них и вспоминала довоенную встречу в минералогическом музее с человеком, который поразил ее воображение. Он был высок ростом, очень высок, этот пожилой человек. В очках с толстыми стеклами. Близорукий, без очков слепой, как летучая мышь днем. Запомнилась его застенчивая улыбка, он умел шутить, изображать из себя кондового сибиряка. Большое доброе лицо с усами и бородкой. Легендарная личность. Искатель Тунгусского метеорита Леонид Алексеевич Кулик. Человек особой мечты. Научные отчеты описал гекзаметром. Кулик только что вернулся из очередной экспедиции, в последний раз обследовал место падения знаменитого метеорита, приехал в Ленинград и прочитал прямо в музее лекцию — отчет об экспедиции. После лекции студенты окружили его. Сбивчивый рассказ Наташи об экспедиции Теплухина Леонид Алексеевич выслушал внимательно. В алмаз поверил. «Этим надо заняться всерьез…» Но заняться всерьез помешала война. Кулик был минералогом, увлекался метеоритикой, «небесными камнями», искал метеориты, изучал их химический состав и физическую структуру. И его слова о том, что алмазами в Якутии надо заняться всерьез, относились к самой Наташе Черемных, молодому геологу. Ведь именно перед войной специалисты заговорили об алмазах в Сибири.

В июле сорок первого Кулик вступил в народное ополчение. В штаб дивизии пришло письмо из Академии наук, пересланное Наркоматом обороны, с просьбой вернуть в Москву Кулика, ученого с мировым именем. Он отказался покинуть часть. Весной сорок второго, когда Наташа лежала в госпитале, Кулик погиб при попытке организовать массовый побег из фашистского плена.

Геннадий Гаврилович к подвигу Кулика отнесся скептически:

— Бессмысленная жертва. Полуслепой старый ученый уходит на фронт, часть попадает в окружение, в бою ему перебивают ноги. Объясни, зачем все это?

Она не стала объяснять.

За окном по-прежнему падал мокрый снег, а в просторной квартире было тепло и светло. Геннадий Гаврилович лежал на диване в пижаме и перелистывал каталог, над которым трудился все последнее время. Наталья Тихоновна не унималась. Сегодня она почему-то чувствовала себя особенно одинокой, никому не нужной.

— Я думаю, планета Жени Рудневой — это осколок большой планеты, некогда исчезнувшей. Той самой, о которой ты говорил много лет назад. Еще до войны. Ты грезил и даже придумал ей свое название. Планета Зорин… Помнишь, мы читали стихи Блока?

Он решительно положил каталог на столик, сел: жене хочется поболтать. Пусть ее… О чем это она? Неужели он когда-то читал стихи Блока? Поэзию он не любил, полагая, что в ней мало содержится информации, а Блока просто не понимал, да и не старался понять. Вид стихов вызывал у него непонятное отвращение. Зачем стихи? Поэзия — это неформализуемое отношение к жизни. А если неформализуемое, то, значит, расплывчатое, неопределенное, необязательное. Геннадий Гаврилович ценил четкость во всем. В поэзии четкость отсутствовала. Ему больше импонировала музыка (Бах, Моцарт, Сен-Санс…). Математическая ясность организации звуков. Ценил так же сценическое искусство. Искусство перевоплощения — это великое искусство! Разве нам не приходится в обыденной жизни перевоплощаться каждый раз? Только простак выворачивает себя перед другими наизнанку. Воспитанность требует постоянного перевоплощения, без него адаптация в обществе прямо-таки невозможна. Должно быть, в молодости он умел играть определенную роль, если даже цитировал Блока. О планете Зорин что-то запамятовал. Спросил:

— Зория? Откуда это? Не мог я подобной глупости говорить даже в юности. Фаэтон, а не Зория. А вообще-то все это вздор. Никакой планеты никогда не существовало. Юношеские бредни. Проштудируй учебники по астрономии. Почитай хотя бы Заварицкого. Метеориты образовались путем объединения твердых частиц. И вообще должен тебе сказать: когда пытаются совместить данные о структуре метеоритов с гипотезой об их образовании путем распада одной-единственной крупной планеты, то неизбежно прибегают к натяжкам и крайне искусственным предположениям.

— Ты, как всегда, прав. И все же планета Зория существовала. Планета нашей молодости.

— Опять ты за свое… Ты, наверно, никогда не научишься серьезно относиться ко всему. Глупые фантазии. Полет мечты… Все это хорошо в двадцать лет, когда меньше всего думаешь о лапше. А тебе не двадцать, да к тому же ты инвалид!

На губах ее задрожала ироническая улыбка.

— Фантазии? Я тебе расскажу одну фантастическую историю, которая приключилась со мной.

Однажды я встретила лжемарсианина. Да, да, лжемарсианина. Правда, он упорно называл себя марсианином и доказывал, что у него на все своя точка зрения, точка зрения жителя другой планеты. Этот человек еще в юности открыл комету. И комета до сих пор блуждает в мировом пространстве и будет там блуждать, по-видимому, вечно. Когда мы встретились много лет назад, этот юноша не был похож на остальных людей. Даже сейчас я очень ясно представляю себе ту необыкновенную звездную ночь, легкий шелест весенней листвы, серебристые купола башен обсерватории с широко раскрытыми люками. Смуглый юноша с горячими глазами и беспорядочно спутанными буйными волосами… Он говорил тогда: