Гаркуша (с жаром). Как?.. Что ты это говоришь, юноша?
Молодой человек. Вы Гаркуша; я вас узнал по всему и не могу принять от вас никакого одолжения. Я изъяснился уже, как я разумею о вас; но если бы вы уму вашему, душе и сердцу дали направление другое, благородное, законом одобряемое, я бы сам вас отыскал, из отдаленного места пришел бы к вам пешком поклониться вам. Теперь же вы не что другое, как я описал вас. Спросите не ума своего, а рассудка, и он вам подтвердит слова мои. А если дадите волю совести говорить все, что она знает, так вы от нее услышите еще более, нежели я сказал вам.
Гаркуша затрясся, скомкал в руках деньги, швырнул их оземь и бросился стремительно из комнаты. Сидя в кибитке своей, погруженный в размышления, он иногда проговаривал: «Истина говорила устами юноши!.. Не тот путь я избрал!.. Проклятие мне?.. О, если бы не поздно!..»
Густой лес, удаленный на большое пространство от всякого селения и дороги. В нем расположился Гаркуша и вся шайка его. Из всех мест, где только находились посланные им для разведываний, о чем ему нужно было знать, все, имевшие какие-либо поручения, все призваны, собраны. Несколько дней кочуют на одном месте, не получают никаких приказаний, ни слова не слышат от Гаркуши, всегда удаляющегося от всех, ходящего по лесу в глубокой задумчивости. Вдруг спросил он к себе Довбню, первого исполнителя всех его приказаний и поверенного во всех замыслах и предприятиях Гаркуши, преданного ему неограниченно, готового пожертвовать всем, лишь бы исполнить волю повелителя своего, сделать угодное ему. Довбня, несколько дней не слышавший от Гаркуши ни одного слова и томившийся от необыкновенного положения его, поспешил явиться к нему.
Гаркуша. Полагающийся на разум свой заблуждается. Я жестоко ошибся, и тем прискорбнее, что умом своим введен в эти ошибки. Что науки, что ум наш без истинного света рассудка! Гордость, самонадеяние… оттого и все зло. Горько сердцу моему! Много пало на него, но не могу и не имею времени высказать всего. Надобно спешно действовать. Я собрал сюда всех детей, приказал свезти, что приобретено нами. Деньгами одели всех и отпусти с миром, кто куда желает. Тяжко мне с ними прощаться; благословляю их и… не забуду их усердия. Впрочем, когда прослышат о действиях моих где, могут отыскать меня. У меня им всегда и везде дело будет. Не оставлю их никогда. Уплати всем семействам, получающим от нас пособия, за год вперед и, смотря кому по нужде, и более; остается на твое распоряжение. Прочее же все наше имущество, уложив в чумацкие фуры, насыпать солью. Ты, жидок, Товпыга, Липник и Стягайло в виде чумаков везите эту соль в Киев. Я встречу вас там. Там скажу о намерении своем, которое теперь обдумываю. Распорядись сам, чтобы ко мне ничто не доходило. Я зайду от вас далеко, пока придумаю что. Завтра в эту пору чтобы никого уже здесь не было. При мне остается Лавренко и хлопчик Горобец; довольно для меня. Иди.
Довбня. Твоя воля, батьку; как приказал, все будет исполнено. Только позволь мне избавиться от жидка и отпустить его с прочими. Дай на место его другого.
Гаркуша. Странное дело, почему из вас никто не любит его, когда я вижу в нем много усердия, расторопности и готовности в самой малости служить мне и исполнить волю мою?
Довбня. Все так, батьку, но он – сказано – жид. Чисты ли его усердие и верность? Зачем же по временам отлучается от нас на несколько дней?
Гаркуша. Известно, жид. У него суббота и другие праздники. Надобно их провести с своими.
Довбня. В других же местах бывает, так ему и суббота нипочем, наряду с нами гуляет.
Гаркуша. Я за него порукою. Я оставил бы его и при себе, но все лучше, как в небольшом вашем числе будут все расторопные и верные. Всякий случай может вам встретиться, а жид на выдумки и увертки хитр. Не забудь, что в руках ваших будет все, собранное нами и так необходимое для будущих планов моих. При мне остается только незначительная сумма на всякий непредвидимый случай, потому вам в дороге надобно быть крепко осторожными. Надеюсь, что не забудешь уложить в фуры ружья и прочее необходимое на случай крайности. Иди, собирайся; в Киеве только увидимся.
Довбня, поцеловав руку своего начальника, пошел распоряжаться по его велению, а Гаркуша быстро удалялся в лес… но потом тихо пробрался к табору и из-за кустов смотрел на действия Довбни. Всякий из шайки, получив от него деньги, посылал заочно Гаркуше благодарения и, съев горсть земли, клялся отыскать «милостивого батька» и служить ему с прежним усердием.
Из-за кустов смотрел на все это Гаркуша и рыдал горько.
Пять дней прошли после отправления Довбни с фурами. В продолжение этого времени Гаркуша все был мрачен и ходил по лесу. Изредка подходил к тому месту, где кочевала его шайка; останавливался там, думал, тосковал, утирал глаза от слез и опять скрывался в чащу леса.
На шестой день пришел к оставшейся при нем малочисленной прислуге. Один из отпущенных ни за что не хотел оставить Гаркушу, и сколько тот ни отсылал его, сердился на него, грозил даже ему, но он упадет перед ним и просит: «Убей меня, батьку, а волею не пойду!» И так против воли Гаркуши он остался при нем.
Гаркуша, пообедав приготовленного ему Горобцом, сидел задумавшись, как вдруг из-за кустов въехал на добром, но измученном коне Товпыга с подвязанною рукою и перевязанною головой.
– Все пропало, батьку! – вскричал Товпыга, проворно вставая с коня.
Гаркуша. Как?.. Что хочешь сказать?
Товпыга. Ничего хорошего, а много худого. Вышли мы из лесу благополучно, взошли на дорогу, скоро сошлись с другими чумаками, к утешению нашему также «идущими с солью». Долго ли нам, тобою воспитанным, сойдясь с ними, подружиться? «Скинувшись по слову, стали приятели», свои фуры разместили между их фурами, «палим люльки», песни поем и идем весело от места до места. Дорога лежит нам на тот город, где ты, батьку, проучил городничиху; мы и ничего. Посоветовавшись с Довбнею и своим ничего не сказавши, объявили чумакам, что нам надобно завернуть в сторону верст пятнадцать от города. Почему же мы не пошли через город? Уж ли бы не стало у нас сметливости? Не могли бы мы обмануть городничихи? Эге! Оно так, да не так. Городничиху обманули жиды и между дровами провезли знатные товары. Городничиха взяла с них за провоз дров, и как узнала, что товары прошли мимо ее рук, то, прибивши мужа с сердцов, приказала все, везомое через город, объявлять ей, и сама все осматривает. Вот мы и побоялись попасться ей в руки. Хорошо сделали, да вышло нехорошо. Отстали от чумаков и расположились в поле ночевать, от города верстах в трех. После первого сна Довбня будит меня и говорит: «Беда! Жидка нашего нет с нами, чуть ли не с вечера ушел!» Нечего делать, видимо, измена. Как только можно скорее вооружась, запрягли фуры и поспешили отъехать от того места, где ночевали, и начали запутывать путь свой. Ничто не помогло. На заре набежали верховые. Первое дело – Довбню убили… Что мы могли против такой силы? Нас окружили… Ссадил и я несколько человек; вижу, что я уже почти один, схватил свободного коня и к тебе, батьку!..
Гаркуша (закрыв лицо руками, рыдает горько). Довбня, Довбня!.. Оставил ты меня сиротою!.. Первая кровь за меня и чрез меня!..
Товпыга. Фуры наши тут же поворотили в город, и при них поехала городничиха на своей таратайке, а с нею и предатель жид, как видно, известивший ее и наведший на наш ночлег. Получила добра немало!.. Батьку! Все наше пропало. Собери детей, разорим город, возьмем свое и потешимся над городничихою.
Гаркуша (рыдая). Все прах!.. Вдвое, вдесятеро дал бы столько, лишь бы Довбня был со мною!..
Горесть Гаркуши была невыразима. Совершенно потерянный, он не внимал ничему… Сколько Товпыга ни спрашивал у него, что он предпримет теперь, сколько ни представлял, что нужно действовать и взять предосторожность на будущее время, Гаркуша все говорил одно, что он в эти часы не может придумать ничего, подумает, обдумает… и, упав на землю, опять плачет, вспоминая о Довбне. «Я, я один виноват за него! – говорил Гаркуша. – Я, избрав ложный путь, увлек и его в погибель! О, если бы он был со мною! Действуя по новому плану, я стер бы с себя пятно… и Довбня был бы понят!..»
Не сделав никаких распоряжений, остались ночевать на том же месте.
– Что вы, дети? Откуда взялись? – спрашивал Гаркуша бежавших к нему с разных сторон отпущенных им прежде товарищей.
– Беда, батьку! – кричали они в большом волнении, бросаясь к нему, целуя полы платья его и все крича: – Беда! где наши все, где оружие? Подавайте нам его!..
Едва одного из них мог остановить Гаркуша, чтоб расспросить, что случилось. «Нам изменил жидок, – говорил он. – По известным ему приметам он ведет к нам большое число вооруженных солдат… Мы тебя, батьку, не оставляли, мы не выходили из леса, стерегли тебя… куда бы ты ни пошел – и мы бы за тобою. Теперь помрем за тебя… где наше оружие?.. Мы дадим себя знать…»
Оружие было сложено в чаще леса… Второпях едва вспомнили место; отыскали, поспешно вооружались, торопливо заряжали ружья; шайка Гаркушина никогда не действовала вооруженно, а потому и обращаться с ружьями и саблями не всякой в ней умел. С пришедшими всего составилось не более тридцати человек.
Товпыга со слезами умолял Гаркушу скрыться в густоту леса: «Мы все поляжем, – говорил он, – а тебя, батьку, не выдадим».
Гаркуша. За последнего из вас жизнию пожертвую. Моя жизнь ничего. Скорее, скорее. Не ожидайте нападения, идите против них. Утешьте меня: повалите жида… отмстите за Довбню!..