Как вот ввечеру влазит в хату старого Макухи пан писарь со сватами, чтоб Ивгу высватать за себя. Прежде всех писарь начал говорить, что уже Левко совсем пропал. Схватили его и потащили прямо в губернию: там палач высек его кнутом и сослали его на каторгу, и что уже об этом и бумага пришла. И развернул какую-то бумагу и прочел вместо указа. Потом и начал опять говорить, что Ивге без Левка не за кого больше идти замуж, как только за него, и вот он привел сватов, а в воскресенье чтобы и свадьба…
– А дзуськи, поганый! – отозвалась Ивга из комнаты и выскочила в великую хату, да к писарю: – Вон, бездельник, с нашей хаты! Я такому ледащу (дрянному) не только доброго слова, пожалею и тыкву поднести. Поживешь и один, без жены. Напился людской крови, что насосал из людей, пиявка проклятая! А вам, люди добрые, хоть бы вы сваты, хоть бы и кто, одно слово скажу: не говоря законных речей, честью выходите из нашей хаты; если же тотчас не выйдете, то погашу свечу[279], хоть ощупью выбирайтесь из хаты, словно воры; не заплачу вам бесчестья и везде буду рассказывать.
Нечего сватам делать! Схватили шапки, палки и скорее с паном писарем из хаты… не солоно хлебали! Замотали пятками, что есть духу!
Утром писарь и подошел с хитростью к голове. Не рассказывая ничего, какую обиду сделала ему вчера Ивга Макуховна, он и говорит:
– Пан голова! Трофим Макуха стар человек, приемыш пошел на каторгу, сын в бегах; вот люди начали сносить подать, а его бы, по старости лет и по одиночеству, помиловать на сей год. Не вспоможется ли вперед?
– Что ты меня подводишь? – закричал на него голова. – Ты знаешь, что я не люблю неправды! Я вам не Евдоким, прежний голова, с которого вы что хотели, то и делали! Я хочу сам всем командовать, а не через тебя, паршивого писаришку. Сейчас возьми людей и ступайте к старому Макухе, настоятельно вытребуйте от него все подати. Когда скажет – денег нет, бери все имущество, грабь, разоряй, продавай! Самого тащи в «холодную», облей водою по-старинному, пускай мокнет…
– А дочку оставить в хозяйстве? – спросил писарь лукаво, знавши хорошо голову.
– Вот я тебе дам оставить! Я вам не Евдоким, чтоб вы делали по-своему. Делай по-моему: возьми, тащи и ее, плахты, намиста продай. Не станет? Косу ей обрежь, продай. Я проучу ее, чтобы не задабривала писарей. Пускай знает, что я голова и никто мною не управляет.
А писарю такого приказания и нужно! Нахватал понятых, ценовщиков, сторожей! Тучею набежали к Макухе и тотчас полагали разбивать сундуки и имущество продавать… Так Ивга же и взнесла тут же деньги, сколько требовал писарь. И для чего он их уже не требовал? И на дороги, и на мосты, и на караульных, и на свечи в «холодную», которые никогда и не зажигаются. Ивга все уплатила, и писарю не осталось ничего более делать, как, почесав затылок, возвратиться со своим причетом.
Управилась с писарем, знавши, что уже бояться нечего. А тут и условленное с Левком время приближается. Ивга принялась хлопотать: хату белит, столы и лавки смывает, птицу покупает, а своей – бог даст – Тимоха перевел! – режет ее, чистит, лапшу крошит, паляницы-хлебы печет…
Горит дело! В пятницу нарядилась, пошла приглашать того дружком, того поддружим, тех в старосты, холостых в бояры; напросила свашек, светилок, отцов, порядчиков и всякого народа, какого нужно в почет и для порядку.
Кто ни спросит, за кого она выходит?
– За Левка, – один ответ.
– Где же его взять? Его сослали на каторгу! – так полагали все по рассказам писаря.
– Уже что будет, то и будет; а вы, дядюшка или тетушка, не отказывайтесь, услужите сироте.
Вздвигнут плечами, усмехнутся и думают:
«Не одурела ли наша Ивга с великого разума? Собирается к свадьбе, а жених там, где козам правят рога. Увидим, какой с этого пива мед будет!»
В субботу Ивга собрала «каравайниц», женщин, приготовить «каравай»: месят тесто и приличные песни поют, шишки лепят также с песнями, а тесто крадут и в пазухи прячут; скрипники играют, дружко подносит всем водку, старый Макуха порядок дает, и кто бы его ни спросит о Левке, «ни чичирк» – молчит. Вот, как все готово, женщины поблагословились у дружка и начали складывать «каравай», в подошву положили зерен, овса и гривну денег, сверху накладывали шишки, а потом, через весь этот хлеб, положили крест из теста, поверх же всего из теста вылепленные искусно уточки, целующиеся между собою или летящие. Когда поспела печь, каравай осторожно ссадили на лопату, а дружко и начал:
– Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй нас!
– Аминь тому слову! – крикнули два старосты, избранные для сих ответов.
– Спасибо за аминь, старосты, паны подстаросты.
– А мы рады слушать.
– Благословите сей честный и важный хлеб в печь посадить!
– Боже благослови!
– В другой раз.
– Боже благослови!
– В третий раз.
– Трижды разом, Боже благослови!
С этим словом, при песне женщин, приличной действию, дружко в один прием всунул его в печь – и закрыли устье печи; две «молодицы», такие, что знали и слово и как при этом случае пост упать, сели подле печи и присматривали крепко, чтоб никто не подходил и не смотрел пристально на печь; а если что заметят, так тотчас и шепчут отговор и через плечо сплевывают.
Потом дружко, взявши ту квашню, где было тесто каравая, в середине ее прилепил четыре восковых свечки, зажег их и наложил на квашню крышку, взявши с поддружим и двумя молодицами крест-накрест квашню, стали посреди хаты и начали носить квашню, припевая:
[279] Самый оскорбительный жениху отказ на предложенное сватовство. Но если так поступлено с женихом или сватами, заслуживающими уважение, то, по принесенной обиженными жалобе начальству, оскорбившие присуждаются миром заплатить бесчестье. (Прим. автора.)