Средний возраст: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Бросив еще один укоризненный взгляд на стушевавшегося брата, Хоу Жуй занялся едой.

В комнате стало непривычно тихо.

После нескольких глотков водки Хоу Юн вдруг поднялся и заявил:

— У меня сегодня есть еще дела, ужинайте без меня.

Отец с матерью от неожиданности не знали, что сказать, и лишь вопросительно смотрели на младшего сына. Зато Хоу Жуй не стерпел и, весь напрягшись, спросил:

— Что, в родном доме не сидится? Убегаешь на ночь глядя!

Действительно, было уже пять минут девятого. Хоу Юну некогда было вступать в пререкания — он боялся, что опоздает к Гэ Юханю, а потом ищи-свищи этого ненадежного типа! Поэтому он ответил миролюбиво:

— Я поеду на Бэйсиньцяо, там у меня деловая встреча. Вечером, в спокойной обстановке можно договориться лучше, чем днем на работе.

С этими словами он направился к дверям, но его окликнула невестка Бай Шуфэнь.

На клочке жизненного пространства, который занимала семья Хоу, лишь одна Бай Шуфэнь умела находить управу на младшего отпрыска. Между тем, если бы ей в юности сказали, что она окажется на этом пятачке, она ни за что не поверила бы.

Шестнадцать лет назад она заканчивала среднюю школу в родном городе Наньчане и была ответственной за пропаганду в комсомольской группе своего класса. От той поры у нее осталось много фотографий. С них глядела стройненькая, веселая девчушка, у которой во время частых приступов смеха глаза становились похожими на два серпа луны. Тогда она больше всего любила «Песню геологов»; и кто скажет, сколько раз первая же строка — «Ветер каких ущелий знамя колышет наше» — наполняла девичьи глаза слезами. Стоило ей послушать речь сотрудника геологического управления и посмотреть фильм «Сражение в пустыне» из жизни поисковой партии, как она со всей серьезностью записала в дневнике: «Клянусь, что стану передовым бойцом геологического фронта!» Какой чистой, наивной была тогдашняя молодежь! Слова «призыв партии», «нужды родины», «надежды народа» моментально вызывали у нее жар в груди. В шестьдесят пятом году на приемных экзаменах она написала, что согласна поступить на любое из отделений Пекинского геологического института, и, получив извещение, что принята, считала себя счастливейшим человеком на земле. По дороге в Пекин она буквально плясала и пела от радости — ведь она едет в Пекин, в геологический институт!

А затем начались разные события, и от наивной восторженности Бай Шуфэнь скоро не осталось и следа. Не успела она появиться в вузе, как всех послали в деревню проводить «четыре чистки». При этом было заявлено, что, какую бы специальность ни избрал студент, самым важным предметом является классовая борьба. Едва они вернулись с «четырех чисток» и начали заниматься, как нагрянула воистину беспрецедентная «великая культурная революция». Бай Шуфэнь чувствовала себя пробкой, упавшей в море: утонуть не утонешь, но разбушевавшиеся волны швыряют тебя то туда, то сюда, и каждый удар больнее предыдущего…

Бай Шуфэнь пришлось увидеть и испытать столько, что историку, который вознамерился бы это описать, хватило бы материала на всю жизнь. От постоянных потрясений и треволнений в ее голове была сумятица. Но все же стремление искать для родины, для народа подземные сокровища сохранялось в ее душе, как сохраняются в пластах угля семена доисторических растений. Сколько раз она решала: ну, теперь-то мы начнем заниматься геологией! Но каждый раз ее мечты, рожденные песней о ветре ущелий, колышущем наши знамена, лопались подобно мыльным пузырям.

Когда вооруженная борьба между группировками хунвэйбинов в геологическом институте достигла наибольшего накала, Бай Шуфэнь принадлежала к самой сильной из них — «Алеет восток». Но она лишь значилась в ее списках и при первой возможности укрылась в доме своей тетки, жившей в одном из пекинских переулков. Семья тетки тоже натерпелась от «кульрева»[85], ее жизненное пространство было мизерным. Ночью для Шуфэнь стелили на полу, днем же ей приходилось идти куда-нибудь, чтобы не мешать другим. Она свела знакомство с соседской девушкой Е Юйцю. Она была моложе Шуфэнь на два года, и из-за слабого здоровья ее не отправили на постоянную работу в деревню. Она сидела дома, ожидая распределения. Квартиру ее тоже нельзя было назвать просторной, но все-таки в ней отыскался уголок, чтобы почитать, поговорить. И они часто вдвоем сидели в этом уголке, читали немногие уцелевшие от погромов книги иностранных писателей, подолгу обсуждали какие-то им одним ведомые проблемы…

Потом Бай Шуфэнь узнала, что в институт вступил «рабочий агитотряд» и положил конец вооруженным столкновениям. «Песня геологов» опять зазвучала в ее душе, и она вернулась, чтобы самой разобраться в происходящем. Но ее сразу же вызвали в агитотряд и сообщили, что принято решение о перебазировании института. Ведь было же сказано: «Сельскохозяйственный вуз в городе — это абсурд!» Значит, геологический вуз в городе — тоже «абсурд», его надо перебазировать в какое-нибудь ущелье… Бай Шуфэнь включили в подразделение, ответственное за перевозку материальных ценностей. К этому времени институт представлял собой плачевное зрелище. На стенах корпусов были видны следы пуль и пожаров, трудно было найти целое оконное стекло, некогда ухоженный стадион превратился в мусорную свалку. И, само собой разумеется, повсюду валялись выцветшие, порванные дацзыбао и недавние призывы и лозунги, полные злобных вульгарных выражений… Да, здесь была настоящая культурная пустыня, здесь только что отгремело подлинное, а не воображаемое «сражение в пустыне»!

Потом вдруг вышел некий указ «о подготовке к войне», и «рабочий агитотряд» потребовал ускорить темпы приготовлений к перебазированию. Группа, в которой состояла Шуфэнь, отвечала за упаковку приборов, в том числе — множества стеклянных колб и пробирок. Она пошла к ответственному лицу из агитотряда и попыталась объяснить, что обращение с приборами требует крайней осторожности. Может быть, не так уж обязательно спешить с упаковкой, укладываться в установленные жесткие сроки? Начальник сердито отчитал Шуфэнь, затем стремительно, громко топая, проследовал в лабораторию. Отстранил двух студентов, осторожно — а потому для постороннего взгляда медлительно — укладывавших приборы, и стал показывать, как надо работать. Он бросил несколько стеклянных колб в ящик, с грохотом захлопнул крышку и принялся перевязывать ящик веревкой. Натягивая ее покрепче, он изо всех сил надавил сапогом на ящик, из которого послышался звон лопающегося стекла…

Он прозвучал как похоронный звон по еще жившим в сердце Бай Шуфэнь надеждам заняться геологией, а вслед за надеждами погас энтузиазм, ушли высокие стремления, ушло чувство долга по отношению к кому-либо, кроме разве что себя самой.

Она осознала, что, как только закончится тяжкая работа по переезду, ее ожидает мрачная перспектива. От тех, кто уехал раньше, приходили печальные вести: все студенты — и те, кого в начале кампании Цзян Цин ласково похлопывала по плечу и величала «маленькими солнышками», и те, кого уже в ходе кампании обозвали «ростками ревизионизма», «действующими контрреволюционерами», «рептилиями из заговорщической клики 16 мая»[86] и с кого нещадно спускали шкуру, и те «трусливые душонки», которые надеялись остаться в стороне и избежать злой участи, — все они, за исключением немногих, у кого была «сильная рука», были направлены в деревню или на предприятия, не имеющие ничего общего со специальностью, которую они изучали и к которой стремились. Их выкинули, как ненужный хлам. Более того, по рассказам, их, как бывших студентов, объявили «буржуазными интеллигентами», то есть самыми опасными, самыми отвратительными и бесполезными существами. А чтобы они «перевоспитались», переродились в новых людей, их посылали на самую грязную и самую тяжелую работу…

Вот в какое время и при каких обстоятельствах Бай Шуфэнь познакомилась в доме Е Юйцю, соседки ее тетки, с Цай Боду. Доброжелательный, порядочный человек, Цай Боду свел ее с Хоу Жуем. Оформив брак с Хоу Жуем, она добилась разрешения остаться в пригородной зоне Пекина, где устроилась преподавателем физики в сельской школе.

Была ли Бай Шуфэнь счастлива? Жажда счастья давно высохла в ее застывшей душе, и она очень редко над этим задумывалась. У нее был муж — как выяснилось после свадьбы, совсем не плохой, так что ей не пришлось испить самого горького из напитков: раскаяния в содеянном. Потом появилась Линьлан, которая все время была вместе с ней в школьном общежитии; это наполнило ее жизнь практическими заботами, а душа обрела некий покой. Сначала ее, как и Хоу Жуя, огорчало отсутствие своего дома, но с течением времени она стала равнодушной и к этому. Она попробовала было убедить мужа совсем переехать в деревню — пока не присмотрелась внимательнее к тем, кто окружал ее в коммуне. Для них — если не для всех, то для восьмидесяти процентов — было весьма странным, что она и ее муж не стараются поскорее перевестись на работу в Пекин. «Разве тесть вашего Юна не работает там-то в таком-то чине? Да ведь ему достаточно словечко замолвить!» И все были уверены, что только так и должно быть! А спустя еще год уездный департамент просвещения постановил: если оба супруга пекинца преподают в школах уезда, можно помочь одному из них пораньше перебраться в город, а там уж пусть он сам ищет, где устроиться. После этого Шуфэнь и думать перестала о переезде в деревню и все активнее участвовала в разговорах соседей про будущую эстакаду. Если действительно начнут сносить дома и им дадут квартиру попросторнее, она будет согласна отпустить Хоу Жуя в город первым вместе с Линьлан. Сначала за девочкой присмотрит бабка, а потом она сможет поступить в хорошую городскую школу.

Но и предаваясь этим мечтам, Бай Шуфэнь добросовестнейшим образом готовилась к каждому занятию в своей захолустной школе. Кроме преподавания физики она выполняла обязанности классного руководителя, чья задача — выявлять сокровища, таящиеся в детских душах. Школьники очень редко слышали из ее уст казенные наставления. Их привлекали ее доброта, приветливость, готовность помогать во всем, начиная с мелочей. Однажды во время снегопада она заметила, что ученик Сунь Сочжу после уроков улегся возле теплой стены в учительской. Она спросила, почему он не идет домой; вместо ответа мальчик устремил на нее печальный взгляд. Тут она вспомнила разговоры о том, что его вдовый отец вторично женился, а сына выставил в неотапливаемый сарай. Ей стало жалко мальчугана, она сбегала к себе и принесла старое одеяло со своей кровати. Тот молча взял подарок руками, потрескавшимися от мороза. Бай Шуфэнь отвернулась. В ее душе почему-то вдруг возник образ будущей эстакады и долго-долго не исчезал…

Принято считать, что невестке легко быть в добрых отношениях с деверем, но очень трудно с золовкой. У Бай Шуфэнь все было наоборот. С Хоу Ин она жила душа в душу: часто можно было видеть, как они сидели обнявшись и поверяли друг другу свои сокровенные мысли. А вот отношения с Хоу Юном у нес сложились довольно напряженные. Ее коробила прямо-таки гранитная жесткость Хоу Юна, его холодность, а его в Бай Шуфэнь раздражало то, что он считал чистоплюйством. Но поскольку Хоу Юн работал в другом городе и бывал в столице наездами, она старалась в эти дни не возвращаться домой. Поэтому они встречались редко и до сих пор не ссорились.

Но в этот вечер ссора между деверем и невесткой все-таки произошла.

— Юн, ты когда вернешься?

Вопрос невестки настиг Хоу Юна в тот момент, когда он уже собирался переступить порог. Он был задан не без причины, ведь речь шла о том, кому где ложиться спать. В тот вечер населенность квартиры Хоу еще не достигала максимума: поскольку Хоу Ин ушла в ночную смену, в доме оставалось трое лиц мужского пола и трое — женского. Но трудность состояла в том, что нельзя было поместить вместе ни свекра со снохой, ни деверя с невесткой, причем сноха и невестка объединялись в одном лице — Бай Шуфэнь.

Еще днем, когда она приехала домой с дочкой и узнала о предстоящем приезде Хоу Юна, она стала прикидывать, кому где укладываться. Самым логичным было бы объединить подобное с подобным. Поскольку в дальней комнате больше спальных мест, ее следовало, естественно, отдать взрослым мужчинам, женщинам же — свекрови и ей с дочкой — улечься в передней. В таких случаях мужчины ложились первыми, запирали дверь на крючок, после чего раздевались и укладывались женщины. Но теперь, оказывается, Хоу Юн уходит и, как обычно, раньше чем через два-три часа не вернется. Сейчас уже девятый — значит, женщинам придется ждать его до одиннадцати.

Второй вариант: мужчины устраиваются в первой комнате. Но тогда им придется улечься поперек на единственной кровати, положив ноги на приставленные стулья, а это не очень-то удобно. Так что, задавая свой вопрос, Шуфэнь ожидала услышать от деверя либо обещание вернуться пораньше, либо согласие на то, что женщины лягут в дальней комнате.

Кто мог знать, что слова невестки, словно искра в стоге сена, вызовут в душе Хоу Юна, и без того раздраженного, настоящий пожар!

До него не дошел подтекст вопроса Бай Шуфэнь. Он не понял, что его просто-напросто спрашивают, где кому ложиться спать, и воспринял эти слова как вызов его правам и чувству собственного достоинства. Он привык, что отец и мать гладили его по шерстке. Хоу Жуй иногда позволял себе сердиться, но в его гневе таилось признание бессилия — он ничего не мог поделать с младшим братцем. Сестра не смела даже сердиться на него. И только невестка — хотя она не спорила, не ссорилась с ним, более того, всегда говорила вежливо — своими взглядами и улыбкой, таившейся в уголках губ, показывала (как был уверен Хоу Юн) свое презрение к нему. Она, обучавшаяся в вузе, хорошо знала, насколько он невежествен, понимала всю двусмысленность его положения «генеральского зятя» и ничуть не боялась его грубых выходок.

Обернувшись к Бай Шуфэнь, Хоу Юн зло спросил ее:

[85] «Кульрев» (вэньгэ) — широко употребительное сокращение слов «культурная революция».

[86] «Клика 16 мая» — обозначение одной из соперничавших организаций хунвэйбинов (16 мая 1966 г. было опубликовано распоряжение властей о приостановке занятий в учебных заведениях, послужившее толчком к развертыванию «культурной революции» в школах и вузах).