Средний возраст: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Хоу Жую нечего было возразить. В самом деле, в семье давно были собраны деньги на покупку телевизора, но в течение многих лет ни старик Хоу, ни Хоу Жуй с женой, ни Хоу Ин не могли получить по месту работы талона. А вот Хоу Юн в одну из своих последних командировок без особого труда достал им телевизор с экраном тридцать девять сантиметров по диагонали, осветивший радостью вечера в этом доме. Так же быстро, за несколько дней, раздобыв кирпичи и приведя мастеров, он пристроил к дому маленькую кухню. Матушка Хоу не упомянула газовой плиты, добытой тоже стараниями младшего сына. Хоу Жуй не уклонялся от домашних дел — у него просто ничего не выходило… как тут было не признать особых прав Хоу Юна в доме? А он еще требует от него какой-то вежливости!

Хоу Жуй раздраженно курил, как вдруг из другой комнаты раздался резкий вскрик и чей-то горький плач.

Из первой, проходной комнаты, тесной и загроможденной вещами, вы попадали во вторую, еще более тесную, где между вещами почти не было просвета и которая оставляла впечатление странной свалки всяких несуразностей. В нее довольно искусно втиснули три громоздкие вещи: во-первых, двуспальную кровать с железной сеткой которая стояла на четырех подпорках из кирпичей, оставляя внизу довольно много свободного места. К этому приспособлению, придуманному в семьдесят шестом году после землетрясения, обитатели комнаты так привыкли, что не стали разрушать и после того, как надобность в нем отпала, используя как спальное место и как место для хранения верхней одежды и сумок. Во-вторых, односпальную кровать, тоже стоявшую высоко на подпорках из кирпичей, под которой были навалены чемоданы и корзины; и, наконец, самодельный платяной шкаф, принадлежавший жене Хоу Жуя.

Семья Хоу Жуя, в которой была уже шестилетняя Линьлан, до сих пор не имела своего пристанища. Спрашивается, не лучше ли им было, учительствуя в одном уезде, обосноваться там на постоянное жительство? Они раньше так и задумали — работать вместе и жить при школе. Но перед их глазами прошло так много честных, скромных школьных учителей, осевших в деревне и коротавших свои дни на скудные доходы, в плохих бытовых условиях. Никому не было дела до их нужд, до их квалификации, более того — некоторые работники коммуны, в чьих руках были личные дела, прописка, снабжение зерновыми и жирами, держались заносчиво, использовали учителей на побегушках. Когда заблагорассудится, посылали в «агитбригаду», заставляли писать для себя доклады, могли и засадить на все утро каллиграфически выводить свадебные поздравления вступающему в брак родственнику… поэтому Хоу Жуй с женой предпочли жить и работать порознь ради городской прописки и шестиметрового гнезда, которые давали им независимость в коммуне и в школе. В последние годы Хоу Жуй, бывая в Пекине, каждый раз заходил к домоуправу, требуя выделить ему комнату. Теоретически их семья из шести человек (Линьлан тоже была прописана в городе), проживающая в шестнадцатиметровой комнате, относилась к числу остронуждающихся. Однако они давно уже потеряли надежду получить что-то через домоуправление; управляющий, сухонький, маленький человек с непреклонным характером, оставался глух ко всем их просьбам, мольбам, крикам, проклятиям и даже апелляциям в вышестоящую инстанцию. Сложив руки, он, улыбаясь, твердил одно и то же: «У меня на моем участке свободных помещений нет! Как только освободится, в первую очередь предоставим вам, договорились?» Поэтому Хоу Жую с женой пришлось мыкаться восемь лет «по-партизански» и втолкнуть в свою клетушку помимо крупной мебели еще и швейную машинку, служившую одновременно письменным столом.

Хоу Юн, утомленный путешествием и взбудораженный ссорой с братом, пребывал в том взвинченном состоянии духа, когда человеку необходимо прилечь и успокоиться.

Во второй комнате, где он хотел отдохнуть, было темно и душно. Маленькое оконце выходило в переулок, и сквозь плотную розовую с голубыми цветами занавеску свет и воздух едва проникали сюда. Увидев, что на кровати, раскинувшись, лежит его младшая сестра, он окончательно вышел из себя.

К сестре он испытывал противоречивые чувства. Хоу Ин, подруга его веселых детских игр, стала теперь главной помехой для переезда в Пекин. Как ни жаль, ее следовало поскорей убрать с дороги!

Дело в том, что старания Хоу Юна через родственников жены устроиться в Пекине потерпели крах. Он часто с горькой усмешкой вспоминал художественные произведения, в которых обличались руководящие работники с их привилегиями, и особенно — нашумевшую в этом отношении пьесу Цай Боду! Вот уж, право, надуманные, безжизненные манекены! В жизни руководящие работники, как и все другие категории людей, не сводились к одному типу. Его тесть и теща, например, вопреки ожиданиям показали себя непрактичными, нерешительными людьми. Их реабилитировали благодаря проводимой сверху политике и хлопотам детей. Сами они были ни на что не способны! Хоу Юн постепенно понял, что, принадлежа к довольно высокому разряду руководящих работников и получая высокие оклады, они в то же время не относились к числу тех, в чьих руках сосредоточена реальная власть. Тесть был одним из девяти заместителей министра; теща, заведующая отделом, часто болела, и фактическая власть перешла в руки заместителя, который был не в ладах с ней. Нет, жили они, конечно, хорошо, прекрасно одевались и питались, но все это им полагалось по занимаемой должности, оплачивалось из зарплаты, было получено по закону. Тщательно приглядываясь к источникам их благосостояния, Хоу Юн пришел к убеждению, что и цветной телевизор с большим экраном в шестьдесят шесть сантиметров по диагонали, и огромный вместительный холодильник на тысячу девятьсот литров, и даже свежие личжи, так поразившие его мать, — все было куплено не «с черного хода», а за деньги в магазинах. Всякие другие «левые» пути они полагали не только теоретически неприемлемыми для себя, но и практически ничего в этом не смыслили, удивляя Хоу Юна необъяснимой робостью и беспомощностью в делах. Старший шурин Хоу Юна, выпускник военного института, работал в военном учреждении недалеко от дома; он был женат. Иногда, зайдя навестить родных, он принимался учить их уму-разуму, укорял за отсталость, ругал за неумение жить. Старики в ответ молчали, не вступая в спор, благодушно терпя нападки старшего сына. Младший шурин, типичный представитель «золотой» молодежи, жил в свое удовольствие. Он тоже хотел сразу после окончания средней школы, не дожидаясь официального распределения, используя отцовские связи, облачиться в военную форму. Отец с матерью были достаточно влиятельны, чтобы составить ему протекцию, но, несмотря на шумные скандалы, во время которых мать, плача, клялась всю жизнь содержать сына, они так и не решились на это… Потом его распределили рабочим в государственную мастерскую рядом с домом, где на него, «отпрыска знатного рода», многие смотрели с благоговением и завистью, что немало льстило ему; он жуировал, каждый месяц меняя свои привязанности, не желая обзаводиться семьей. Свояченица, четвертый ребенок в семье, держала экзамены в университет и, хотя проходной балл был невысок, прошла лишь приходящей учащейся без пансиона, что, впрочем, ничуть не огорчало ее: дома было намного лучше, чем в общежитии. Тесть с тещей, не отпуская детей далеко от себя, взяли на воспитание сына старшей дочери, наслаждаясь радостью нянчить внука. Избегая излишних хлопот, они заняли уклончивую позицию и к просьбе Хоу Юна и Сюэюнь помочь им перебраться в Пекин.

Однажды, приехав в Пекин, Хоу Юн опять заговорил об этом с тестем. Тот стоял в это время с черпаком у чана с вином. Услышав, что Хоу Юн снова запел старую песню о переезде, он равнодушно произнес: «Но у вас там на стройке тоже ведь нужны люди. Если вам и правда плохо живется, пусть мать посылает вам консервы…» Хоу Юн следил за тем, как тесть зачерпывает из чана вино, с нескрываемым удовольствием отпивая его из ковша на длинной рукоятке. Под чан был приспособлен огромный, емкостью в полкубометра, аквариум для тропических рыб, на дно его положили женьшень, панты, дудник и разные лечебные травы, заполнили более чем наполовину смесью дорогих крепких вин, маотая[78] и т. д. И хотя чан был прикрыт толстым стеклом, в комнате стоял крепкий специфический запах лекарственного спиртового настоя. Хоу Юн терялся в догадках, размышляя о тесте: к чему он все-таки стремится в жизни? Ясно, его не волнует карьера, повышение по служебной лестнице, он не рвется к власти и не помышляет увековечить себя в мемуарах; в отличие от других руководящих работников он не лезет из кожи вон, устраивая будущее своих детей. Десять лет бедствий, казалось, крайне истощили его силы, охладили былой энтузиазм и усердие, отняли интерес ко всему, кроме одного: теперь он с головой ушел в заботы о своем здоровье, долголетии. Сколько пыла и изобретательности вкладывал он в свои настойки! Имело ли смысл беспокоить просьбами такого человека? Хоу Юн к тому же понимал, что младший шурин, который, рано или поздно женившись, останется в отцовском доме, встретит в штыки их переезд. Выходило, что чета Хоу не могла рассчитывать в Пекине ни на общежитие, ни на дом тестя, где, естественно, нельзя было разместить семьи двух детей!

Поэтому Хоу Юн решил действовать, как говорится, «опираясь на собственные силы». Для этого Хоу Жуй с женой и дочкой должны были выписаться из квартиры в Дундане и прописаться по месту жительства за городом. Затем следовало поскорей выдать замуж Хоу Ин! Когда она уйдет к мужу — и хорошо бы куда-нибудь подальше, — дома останутся только отец с матерью. Следующий шаг — получение справки о том, что престарелые, одинокие родители нуждаются в постоянном уходе, которая в руках Хоу Юна с его выработанным годами умением действовать станет основанием для переезда и прописки в Пекине.

Теперь все упиралось в замужество Хоу Ин. В этот приезд, едва переступив порог дома, он сразу осведомился у матери о сестре, но мать в ответ лишь вздохнула. Значит, Хоу Ин все еще сидит в девках, зря небо коптит! Увидев ее сейчас раскинувшейся на кровати, Хоу Юн пришел в негодование.

Девушка крепко спала. Утром она стирала белье и после обеда, перемыв посуду, забралась на высокую, на подпорках постель отдохнуть перед вечерней сменой. Она не слышала, как приехал брат, не проснулась и теперь, когда он встал над ней у изголовья кровати. Но спала она неспокойно, ее тревожил сон, и был он сумбурен и печален. Ей снился производственно-строительный корпус во Внутренней Монголии, снилось, что она лежит на земляном кане, как вдруг раздается сигнал подъема, все вскакивают со своих мест, в ушах стоит грохот от топота бегущих ног, кто-то трясет ее, будит, но она никак не может разомкнуть смежившихся век.

Хоу Ин была выпускницей начальной школы шестьдесят девятого года; судьба этого выпуска заслуживает специального социологического исследования. Они, по существу, ничему не учились и ничего не кончали. Хаос «великой культурной революции» помешал им закончить шестилетку и вовремя перейти в среднюю школу. Только во второй половине шестьдесят седьмого года занятия в школах были наконец возобновлены под лозунгом «учиться, чтобы делать революцию»; это означало, что каждый день их собирали в классах, пришедших в полное запустение, чтобы провести одночасовую ежедневную читку, после чего они пасли овец. Когда зимой шестьдесят восьмого года страну охватило массовое движение «в горы, в деревню», ученики этого выпуска тоже не остались в стороне, все как один записавшись в производственно-строительный корпус. Так Хоу Ин очутилась в шестьдесят девятом году во Внутренней Монголии. Девочка, выросшая в городской семье, робкая по натуре и далекая от жизни, она совсем стушевалась на новом месте, ходила бесплотной тенью, радуясь, что ее не замечали. Со своей единственной подругой из отряда, Ли Вэй, они жили в разных общежитиях, но часто наведывались друг к другу, любили посидеть вместе в степи. Сидели они молча, редко перебрасываясь словами, делились семейными новостями из писем и, исчерпав на этом беседу, надолго умолкали. Семьи у них были похожими, социальное происхождение у обеих, как говорили, «не безупречное», хотя их родители не занимали высоких постов и не относились ни к «каппутистам»[79], ни к помещикам и кулакам или к реакционерам и правым, тем паче — к «буржуазным авторитетам». Они были рядовыми служащими, мелкими кустарями, чьи семьи выстояли в бурю «культурной революции», оказавшись относительно устойчивыми. Поэтому на долю Хоу Ин и ее подруги не выпало ни больших трагедий, ни больших радостей. А вокруг них кипели страсти: некоторые их «боевые друзья», узнав об «исправлении политики» по отношению к своим родителям, покупали вино и сладости, устраивали пирушки, празднуя радостное событие; другие, узнав, что их близкие «предали народ», впадали в неистовое самобичевание. Одни, переняв от родителей страсть к знаниям, продолжали упорно самоусовершенствоваться; другие, запутавшись в мире все более сложных идей и конфликтов, пускались в загул… Но с Хоу Ин и Ли Вэй все обстояло иначе; они были словно выросшая на скудной почве невзрачная травка, не знающая пышного цветения и не привлекающая к себе внимания ни пастуха, ни стада. А потом пришла беда: как-то раз после работы Ли Вэй, пойдя к каналу мыть резиновые сапоги, поскользнулась, упала и утонула. Ее хватились поздно вечером, когда ложились спать, труп ее в десяти с лишним ли от тех мест нашли только на следующий день. Для Хоу Ин это была самая тяжелая утрата в жизни. На торопливо и кое-как собранном траурном митинге Хоу Ин так горько и безутешно рыдала, что впервые обратила на себя внимание — оказывается, и она способна на сильную привязанность.

После этого Хоу Ин часто видела подругу во сне. Бедная Ли Вэй! Мать со старшим братом, приехавшие сразу после ее смерти, даже не оплакав ее, затеяли долгую тяжбу с начальником корпуса, требуя за дочь компенсацию в пять тысяч юаней, потом, когда им представили документ, удостоверяющий, что смерть Ли Вэй произошла по ее собственной вине, а не вследствие несчастного случая на производстве, что исключало всякую компенсацию вообще, получив пятьсот юаней, они уехали. Хоу Ин проводила их до остановки рейсового автобуса и, только пройдя несколько ли, вдруг увидела, что те не взяли с собой праха Ли Вэй. Так впервые она столкнулась с человеческой черствостью.

Сейчас ей опять снилась Ли Вэй. Она видела ее худое желтое лицо с навеки закрытыми глазами. Хоу Ин потянула ее за руку, попросила пойти с ней в парк Сунь Ятсена на свидание. Ли Вэй, не выразив никаких чувств, безучастно последовала за ней. У оранжереи Танхуа, а может быть, у красочной клумбы возле музыкального павильона какой-то мужчина пристальным взглядом окинул Хоу Ин. Она смешалась, поскорей увлекла подругу вперед, спрятавшись за ее спину. Тогда Ли Вэй наклонилась к ней и тихо произнесла: «Я умерла. Мертвым не нужны женихи. У тебя свидание, иди же…» Хоу Ин покрылась холодным потом. Она обернулась, но Ли Вэй уже растворилась в сером тумане. «Не покидай меня! — с криком бросилась она за ней. — Я хочу быть с тобой, мне не нужны эти свидания!..»

Да, Хоу Ин в самом деле устала встречаться в парках с женихами, которых ей сватали. Вернувшись домой из Внутренней Монголии и устроившись по распределению рабочей в кооперативной мастерской, она зажила еще монотоннее и однообразнее, чем прежде. Ограниченная, ничего не видевшая в жизни, она не походила ни на бывалого Хоу Юна, ни на старшего брата с его богатым внутренним миром и обширными знаниями. Мастерская Хоу Ин работала в три смены, после работы дома девушка стирала, готовила еду, делала покупки, в свободное время заходила в парикмахерскую — уложить волосы, в магазин — купить что-нибудь из нарядов, в кинотеатр — посмотреть новый фильм. Так незаметно подошло время замужества, с которым ее родители, окрыленные удачной женитьбой второго сына, связывали большие надежды. Мать поделилась своими планами со сватьей, прося ее познакомить Хоу Ин с сыном влиятельного работника. Но вскоре ее планы лопнули. Хоу Юн по этому поводу не без цинизма говорил: «Сынки из таких семей берут себе в жены либо ровню по общественному положению, либо какую-то необыкновенную красавицу. У нашей Ин и родословная незнатная, и внешность ничем не примечательная, так что все это пустая затея!» Хоу Ин никогда до этого не задумывалась над тем, что привлекает мужчин в женской наружности. После слов брата, сказанных при ней, она украдкой взглянула на себя в зеркало и огорчилась: оказывается, с ее внешностью ей не удастся породниться с такой семьей, как у младшего брата. Но родители, особенно мать, не выбросили этой затеи из головы. Матушка Хоу давно смекнула, как много выгод сулит такое родство. Женитьба сына ввела в их семью богатую сноху, теперь она мечтала заполучить богатого зятя. Не могла же она поселиться у снохи в доме Пэнов! Зато как было бы хорошо на старости лет пожить у дочери, чей дом — полная чаша! Поэтому она развила бурную деятельность, сватая Хоу Ин за высокопоставленного работника или интеллигента с положением. Должны же среди них быть и не очень старые вдовцы? «У нашей Ин покладистый характер, — рассуждала она, — серьезная, рассудительная, наверняка поладит с детьми от первого брака». Она энергично принялась за поиски такого вдовца, который заодно принес бы благополучие всей семье. Но годы уходили, а такой случай все не представлялся. Хоу Ин меж тем пошел двадцать седьмой год, появились признаки увядания, что не на шутку обеспокоило мать. А тут еще Цай Боду, забежав как-то за другом, столкнулся с Хоу Ин и, мало смысля в житейских делах, вздохнув, бесхитростно сказал при родителях девушки: «Ин на вид можно дать все тридцать, как быстро летит время, я помню, когда пришел к вам впервые, она была еще совсем девочкой, точно распустившийся бутон…» Эти слова расстроили стариков. Если тогда она была распустившимся бутоном, чем же она стала теперь?

Требования к будущему зятю мало-помалу снижались. Сначала искали инженера или техника, потом — любого интеллигента, на худой конец хоть школьного учителя, и дошли до того, что соглашались на рабочего, но непременно с государственного предприятия, не обремененного иждивенцами и не имеющего физических недостатков и дурных наклонностей. Хоу Ин приходилось все чаще ходить на смотрины. Несколько раз после них Хоу Ин откровенно давала понять родным, что она согласна; кто б мог подумать, что с мужской стороны придут с извинениями, встреча, мол, не удовлетворила их. Это был сильный удар, и не столько для Хоу Ин, сколько для ее родни. Как, их дочь, которую они прочили замуж за человека с высоким общественным положением, осмеливался отвергнуть какой-то простой рабочий!

Девушка после этого еще больше замкнулась в себе. Женихам, по словам сватавших Хоу Ин знакомых, не нравились ее старомодность и медлительность, нудные разговоры и манеры. Мать из-за этого часто ворчала на нее: «Поживей двигайся! Что ты нос повесила, ходишь с вытянутой физиономией? Будь я твоей свекровью, а не родной матерью, не обрадовалась бы я такой невестке!» И только Бай Шуфэнь, жена Хоу Жуя, заступалась за нее: «Не ругайте Ин! Цай Боду говорил, что по статистике в Пекине девушек от двадцати трех до двадцати восьми лет на несколько десятков тысяч больше, чем юношей, поэтому не только перед нашей Ин стоит эта проблема».

Впрочем, надежда найти жениха для Хоу Ин еще оставалась. Но что это были за женихи? Однажды вечером Хоу Ин вместе с Бай Шуфэнь грустные вернулись после неудачного свидания в парке Таожаньтин. Хоу Ин прошла к себе, разделась, вычесала из завитых волос ивовые сережки и точно застыла на краю кровати. В это время к матери, перебиравшей в другой комнате чечевицу, заглянул сосед Цянь. Старик был слегка навеселе; поговорив о том о сем, он, прищурив покрасневшие глаза, вдруг спросил: «Как дела у Ин с замужеством? Мой Эрчжуан, конечно, понимает, что жабе не есть лебединого мяса, но вы знаете его с детства, он рос у вас на глазах, неужто вам больше по душе всякие бездельники, что умеют только поесть, отлынивают от работы, финтят и безобразничают…»

Мать возмутилась. Старик Цянь работал велорикшей, теперь ушел на пенсию; его сын Эрчжуан был разнорабочим в ремонтной конторе. Как они осмелились даже думать об этом? Слишком уж низко они ставят семью Хоу! Оторвавшись от корзины с чечевицей, она с укоризной произнесла: «Эх, старина Цянь, ты, видно, и сегодня хватил лишку!» Тот со смущенным видом ретировался, а сидевшая в темноте сгустившихся сумерек Хоу Ин почувствовала, как сильно забилось ее сердце…

И вот во сне она увидела Эрчжуана. Перед домом, у грядки, где густо разрослись подсолнухи, он, засучив рукава, строгал; мышцы на руках напряглись, из-под рубанка во все стороны разлетались пахнущие свежей смолой стружки. Вдруг он выпрямился, на лбу заблестели капли пота, и с несмелой улыбкой взглянул на нее… Они, живя в одном дворе, почти никогда не разговаривали между собой, но сейчас, во сне, ей показалось, что он порывался что-то сказать ей, и Хоу Ин тоже захотелось заговорить с ним, рассказать ему историю Ли Вэй… Эрчжуан, его лицо, как сменяющиеся кадры из фильма, проносились перед ее глазами: вот он улыбается; молча изучает ее; смущенно отводит глаза; стоит с красным, должно быть после выпитого вина, лицом, растерянно уставившись на нее… она не очень хорошо помнит, когда и где она видела его таким: возвращаясь ли с работы домой, встретила у ворот или, стирая во дворе белье, подняв голову, вдруг заметила его…

Над спящей Хоу Ин, не подозревавшей, что вокруг нее сгущаются тучи, стоял Хоу Юн и с нескрываемым растущим раздражением смотрел на сестру. Его коробили и поза спящей, и то, что она устроилась наверху, на кровати, а не внизу, под ней. Хоть бы задернула занавеску, прикрылась чем-нибудь, недовольно подумал он. Как некрасивы эти в беспорядке разметавшиеся на подушке волосы, полуприкрытые глаза, глупо приоткрытый рот с отвисшей губой, как мало женственности в этой скованной, лишенной нежных, гибких очертаний фигуре! Хоу Юна выводили из себя апатия и вялость сестры, которая не умела кокетничать и строить глазки и, с каждым днем увядая, не торопилась с замужеством. Особенно встревожился он после разговора с матерью, которая пожаловалась на появившиеся у дочери признаки неврастении: девушка в ответ на материнское ворчание то часами не произносила ни звука, то вдруг разражалась безудержными рыданиями и, прекратив их так же внезапно, как начала, застывала в глубоком оцепенении… Когда же она наконец выйдет замуж и уберется отсюда? Сколько еще можно ждать?

Хоу Юн все больше распалялся, тучи в его душе вдруг разразились грозой. Он подскочил к Хоу Ин, потащил с кровати.

— Все спишь? Дохлая свинья! — выругался он. Хоу Ин в испуге проснулась, открыла затуманенные глаза и прямо перед собой увидела рассвирепевшее лицо брата. Почувствовав, как он словно железными клещами сжал ей запястья, она в ужасе пронзительно закричала: «А-а-а!»

Перекосившееся от боли лицо Хоу Ин показалось ему еще более отвратительным, с силой оттолкнув ее, он с яростью напустился на сестру:

— Что ты орешь? Режут тебя, что ли?

Теперь Хоу Ин окончательно проснулась и, словно внезапно прозрев, осознала, какой ненавистной помехой была для брата. Жалость к себе, болью отозвавшись в душе, вылилась в безутешные рыдания.

На плач в комнату ринулся Хоу Жуй и встал между братом и сестрой.

— Что ты даешь волю рукам? — гневно вскричал он. — Ей надо поспать перед ночной сменой. Что тебе от нее надо?

Хоу Юн выпрямился и, не сдаваясь, сказал:

[78] Один из лучших сортов китайской водки.

[79] «Лица, стоящие у власти и идущие по капиталистическому пути» — один из распространенных ярлыков в годы «культурной революции».