Повесть о белой медведице. Пират: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В воздухе появилось арктическое чудо - розовая чайка, редчайшая птица. Нарисуй ее художник такой, какова она на самом деле, и не поверят люди, сочтут картину за плод безудержной фантазии. Ярко-розовая грудка и живот так и полыхают в солнечных лучах; головка и шея с тончайшим розовым оттенком - словно алая заря; спина и крылья серенькие, с благородным жемчужным отливом, клюв и ноги пронзительно-красные, а вокруг шеи ожерелье будто из черного бархата. Диво дивное парит над островом Врангеля…

А вот чистик, отличный ныряльщик и пловец. Достав со дна рачка, прежде чем приступить к трапезе, непременно тщательно прополощет его. Чистюля он. Чистик.

Закаркали кайры, пронзительно, как базарные торговки, закричали моевки и краснозобые казарки, раздались хриплые голоса беринговых бакланов. Самочки, сидя в гнездовьях, выбросили крылья, затолкали под живот любопытных птенцов, самцы, как по команде, взлетели. Кто нарушил покой птичьего базара? Бургомистр - огромная хищная чайка с загнутым клювом. Она не брезгует и вонючей падалью, но любимая ее пища - яйца и птенцы. Воздушный пират спикировал на землю, ударом мощного крыла сбил с гнездовья кайру, ухватил едва опушенного птенца и взмыл ввысь. Тело бургомистра дергалось в воздухе: он судорожно заглатывал лакомую добычу. Потом заходил кругами, вытянул книзу шею, высматривая, чем бы поживиться еще.

Но у птичьих колоний есть свои верные защитники - белые совы и соколы-сапсаны. Сидящая на зубчатой вершине скалы сова увидела разбойника острыми глазами, молнией подкинула свое ладное тело в воздух. Бой длился недолго. Вскоре бургомистр с разбитой головой кубарем покатился с высоты на каменистую косу. Сова опустилась рядом и с аппетитом позавтракала парным мясом.

Немало врагов у птичьих семейств, не из каждого яйца вылупится птенец. Вот кто-то скрывается за камнями, крадется на брюхе к гусиной колонии. Тощий, облезлый, остромордый, как бы весь в лишаях.

Ба! Да это же песец! Летом бесследно исчезает его роскошная голубовато-белая шубка, и он здорово смахивает на бродячую облезлую кошку. Песца вовремя заметила сова. Моргнула сердитыми янтарными глазами, неслышно снялась с кочки. С высоты она камнем упала на неудачливого охотника, вонзив в тощие жесткие бока когти-иглы, поднялась с ним в воздух. Затем выпустила живую ношу - бедняга хлопнулся на камни, взвыл от боли и с тявканьем, хромая сразу на обе передние ноги, заковылял в глубь острова. Гуси громко загоготали, благодаря защитницу сову.

При известной осторожности медведица могла бы спокойно жить здесь, кормясь яйцами, птенцами, а то и взрослыми птицами, потому что самочки, защищая родное гнездо, подпускали зверя почти вплотную. Ни белая сова, ни сокол-сапсан не смогли бы отогнать ее от птичьего базара. Но медведица не знала, какую серьезную опасность представляли для нее белые чайки, соединенные в большую стаю. Поодиночке этих птиц она видела чуть ли не каждый день - они питались остатками добычи зверя - и не обращала на них внимания. И сейчас Кривошейка безбоязненно, хозяйкой, углубилась в колонию белых чаек и принялась поедать беспомощных птенцов. В мгновение ока самки и самцы поднялись в воздух, сбились в плотную, непроницаемую массу. И живое облако, загораживая солнце, устремилось на незваную гостью. Птицы пребольно долбили клювами нос, лобовую кость, норовили выклевать глаза, рвали когтями шерсть, с ног до головы облили пометом. Медведица с рявканьем бросилась было в глубь острова, но белые чайки заставили ее развернуться и погнали к океану. Пернатые мстители не оставили ее в покое даже тогда, когда она переплывала широкий участок чистой воды, беспрестанно долбили клювами. Медведице пришлось нырять, плыть под водой, затем выныривать, чтобы глотнуть воздуха - при этом, спасая глаза, она закрывала их широкой лапой - и вновь нырять. Чайки улетели, когда зверь вскарабкался на кромку льда и убежал в торосы.

Да и не случись это неприятное происшествие, медведица через день-другой сама бы ушла во льды. Уж очень жарко ей было на суше в своей толстой шубе с длинной шерстью и густым подшерстком. На острове Врангеля в это время стояла невыносимая для нее жара - плюс четыре градуса.

Ближе к осени у Кривошейки испортился характер. Она стала капризной, раздражительной и агрессивной. Ни за что ни про что в кровь избила свою сверстницу, которая, повстречавшись во льдах, остановилась только посмотреть на нее. Когда Кривошейку постигала неудача в охоте, она с досады шипела, рявкала и колотила лапой по льду. У нее совсем пропал аппетит; чтобы поддержать свои силы, приходилось буквально заталкивать пищу в пасть.

Однажды что-то ворохнулось во чреве медведицы. От невыразимо сладостного ощущения сами собою подкосились ноги. Кто-то живой и настойчивый шевельнулся еще раз. Кривошейка растянулась на льдине, громко заурчала…

В середине сентября медведица вновь вышла к острову Врангеля. Суша была покрыта толстым слоем снега. Солнце уже не показывалось на небосклоне, лишь в полдень на два-три часа озарялся восток, хребты и сопки острова заливал малиновый свет. Скоро солнечный шар провалился в преисподнюю на долгие месяцы. Наступила полярная ночь. Птичьи базары опустели. На зиму птицы улетели в иные страны, где нет леденящего ветра и вдоволь пищи. Но по весне неведомая сила соединит их в стаи и вновь пустит в дальний путь на неприютный, но родной остров.

Только белая чайка да черный, словно обугленный, ворон остались здесь зимовать. Вообще-то метахлюк - черный ворон, - если верить старикам эскимосам, давным-давно был белым, как снег, как белая чайка. Тысячи лет назад Земля была покрыта мраком. Клюнул белый ворон черное небо - звездочка блеснула, клюнул еще - другая засияла. Расхрабрился и проклевал дыру с голову белого медведя. Вышло оттуда яркое солнце, на радость людям да зверям осветило Землю. Да вот беда: опалило ворона солнцем, черным он стал, словно головешка. Ни один эскимос не убьет эту птицу, даже слова ей обидного не скажет. Метахлюк - страдалец, священная птица…

Пернатых на острове осталось совсем мало, но зато появились тысячи моржей. Такого скопления исполинских клыкастых животных медведица ни разу не видела. Ржаво-коричневые, кирпичные, розовые, с налитыми кровью глазками, они лежали на каменистой косе вповалку и даже друг на друге, поводя толстыми вибриссами - усами, растущими из мясистой верхней губы. Мычание, рыки, визг, беспрестанное хлопанье ласт повздоривших самцов не умолкали ни на минуту. Животных донимали вши, спрятавшиеся в складках толстенной и твердой, как жесть, кожи, и они терлись телами о камни. За много миль лежбище издавало тяжелый, зловонный запах.

Медведица обошла моржей стороною. Однажды она по неопытности решила поохотиться на это клыкастое чудище и чуть было не поплатилась жизнью. Морж только с виду неповоротлив. В бою он неистов и дьявольски проворен; удар ласты страшен; поворот шеи - и опущенные бивни разят врага и сбоку, и сверху.

К концу сентября Кривошейка вышла к лагуне Дрем-Хед, узнала склон сопки, облюбованный ею для берлоги еще в первый приход на остров. Она не была в одиночестве. Именно на этой сопке решили залечь десятка два беременных самок. Медведицы рыли в плотно утрамбованном ветрами снегу берлоги и не обращали друг на друга ни малейшего внимания.

Истощение не грозило Кривошейке. Она нагуляла вдоволь жиру; на спине и огузке жировой слой был толщиною в десять сантиметров. Пять долгих полярных месяцев он будет «кормить» самку, наполнять сосцы густым, как сметана, молоком. Кроме того, прежде чем приняться за устройство берлоги, медведица раскопала на берегу занесенные снегом водоросли и стала с отвращением пожирать их. Через некоторое время жестокий понос очистил желудок, промыл кишечник. Затем наелась мха. Мох, напротив, вызвал запор. Потом добыла три нерпы и до отвала нажралась нежного тюленьего жира. Ее желудок вместил килограммов семьдесят, не меньше. С трудом поднявшись на склон сопки, она начала копать зимнее убежище.

Некоторые ленивые самки не утруждают себя подобной работой. Залегают на склоне сопки, ждут частую гостью острова Врангеля - пургу; снег засыпает медведицу толстым слоем - вот тебе и готовая берлога. Но Кривошейка не поленилась, захотела устроить берлогу по всем правилам. Не дожидаясь пурги, она сначала выкопала длинный узкий коридор, потом - «каюту» яйцеобразной формы, где свободно помещалась в полный рост. Стены тщательно утрамбовала лапами, исполосовала когтями. Маленькое вентиляционное отверстие «каюты» заткнула заранее заготовленным пучком мха. Стены быстро заледенели от дыхания.

Снаружи разбойничали трескучие морозы, а здесь было теплее на двадцать с лишним градусов. Теперь можно засыпать, не боясь замерзнуть. И Кривошейка улеглась на правый бок…

Под новый год, когда снаружи вовсю полыхало северное сияние и бушевали шестидесятиградусные морозы, в берлоге появилось совершенно беспомощное, глухое и слепое существо с реденькой шелковистой шерсткой, растущей из нежнейшей розовой кожи, с голубыми краями век и черным языком. Малец весил немногим больше полукилограмма и походил на раскормленного котенка. У него не было ни брата, ни сестрицы: первый раз самки рожают только одного детеныша. Едва появившись на свет, он огласил берлогу отчаянным визгом, но когда отыскал упругий, налитый молоком материнский сосок, тотчас замолчал, словно захлебнулся. Потом задвигались губы, заработали челюсти, и в берлоге раздалось частое жадное чавканье. Медведица громко заурчала от удовольствия…

Три недели пролежала Кривошейка на боку, ни разу не перевернулась, боясь ненароком раздавить живой комочек. Медвежонка она держала задними лапами, не позволяла ему коснуться снега, затем разрешила детенышу путешествовать по своему телу. Цепляясь за длинную шерсть крохотными изогнутыми коготками, он пробирался по обширному животу к груди, искривленной шее, и тогда медведица заботливо обогревала его своим горячим дыханием.

Рос медвежонок очень быстро, буквально не по дням, а по часам. Уже потемнели нос, губы, подушечки лап, тельце обросло густой шерстью, и розовых раковин ушек не видно - покрылись белыми волосками. Едва открылись чистые, блестящие, светло-карие глаза, едва слух различил первые звуки, медвежонок сполз на ледяной пол и заковылял, беспрестанно падая, по берлоге. Тщательно обнюхал все углы, затем углубился в длинный узкий коридор. В коридоре было значительно холоднее, чем в «каюте», потому что через вентиляционное отверстие задувал ледяной ветер. Там он мог простудиться. И Кривошейка грозно рявкнула. Медвежонок от испуга на мгновение прижался к полу, потом отчаянно завизжал и кубарем покатился обратно. Он так и не понял, откуда раздался этот устрашающий звук, потому что до сих пор медведица только ласково урчала. И сон, и покой Кривошейки был бесповоротно нарушен. Малыш есть малыш: хочется поиграть, побегать. Только недели две она отдохнула, когда у детеныша резались молочные зубки. Все это время медвежонок неподвижно лежал, зарывшись в шерсть, стонал и хныкал, как младенец, и кусал голыми деснами лапу. Но зубки наконец прорезались, и малыш вновь принялся резвиться.

Как-то темную берлогу затопил ровный голубовато-молочный свет. Стены ее как бы раздвинулись. Это окончилась долгая полярная ночь. Остров Врангеля, припай, бескрайние паковые льды осветило молодое солнце.

Кривошейка закряхтела, поднялась, протиснулась в коридор и взломала спиной каменной твердости снежный наст. Словно расплавленные потоки металла хлынули в берлогу. Медвежонок в углу зажмурился от страха. Тело его била крупная дрожь. Но медведица безбоязненно вылезла наружу и рявкнула, подзывая детёныша. Тот подполз на брюхе к выходу. Лапой она извлекла своего малыша из снежного убежища.

Медвежонок недолго жался к материнским ногам, со страхом глядя из-под лохматого брюха на огромный яркий мир, открывшийся ему со склона сопки. Сделал несколько нерешительных шажков по снегу. Лапы заскользили по зернистому, отшлифованному ветрами насту. И он с радостным визгом поехал на задушке вниз. Кривошейка заспешила следом, поймала несмышленыша лапой. Но медвежонок вырвался и вновь покатился. Медведица сердито рявкнула. Куда там! Ничто не могло оторвать медвежонка от забавы. Наказывать малыша ударом тяжелой лапы мать еще не решалась: можно ненароком зашибить его.

То там, то здесь на склонах сопок, обращенных к океану, вскрывались медвежьи берлоги. Громадные звери выводили своих детенышей на прогулку. К вечеру они непременно возвращались обратно. Вдоволь наигравшиеся, умаявшиеся малыши мгновенно засыпали. Так повторялось несколько дней подряд. Неокрепший организм должен был привыкнуть к новому образу жизни. Да и медведицам после беспрерывного пятимесячного лежания сразу пуститься в скитания было нелегко.

Однажды, когда Кривошейка собралась вывести медвежонка на очередную прогулку, снаружи раздался злобный лай, скрип снега, голоса. Лютых своих врагов - собак и людей - зверь учуял сразу. Не спастись бегством с неопытным малышом на спине, который свалится при первом же резком движении корпуса! Это Кривошейка поняла сразу. Оставить, бросить детеныша медведица не могла.

И она решила принять неравный бой. С необычайным проворством выпрыгнула наружу, рявкнула и зашипела, обнажив серый язык и мощные клыки. Людей было четверо. Один стоял поодаль и с трудом удерживал на поводках двух лохматых бесновавшихся псов-великанов. Другой, страховщик, опустился на правое колено, вскинул к плечу короткий армейский карабин. Двое, с заледеневшими бородами, в темных очках, в унтах, ушанках и бараньих полушубках, нерешительно приближались к зверю.

- Может, уйдем от греха, Игорь Валерианович? Чересчур агрессивная…

- Уйти проще всего. Что-то у нее с шеей? Искривлена коромыслом… Аверьянов! Стрелять только в случае нападения! Если сдали нервы, передай карабин Михаилу. - Понял, Игорь Валерианович. Стреляю только в случае нападения. Нервы в порядке.