Повесть о белой медведице. Пират: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

- Хозяин упряжки будет сердит, однако, - сказал он. - Хозяину надо дать на два ящика виски.

Роберт Грей ничего не ответил. Безучастно, пустыми глазами он смотрел туда, куда побежал медвежонок.

Туземец, отогнав от туши собак, острым ножом вспорол широкое брюхо, запустил туда оголенную руку и достал медвежью печень. Печень он бросил в глубокую трещину между льдинами. Из-за чрезмерного избытка витамина С она является смертельным ядом как для людей, так и для собак.

- Шкуру шибко порвали собаки, - обтирая снегом руку, сказал он. И поинтересовался: - Будем искать другого медведя?

- Что?… - словно очнувшись, переспросил Роберт Грей. - Какого медведя?… А, да-да… Бессвязно пробормотав это, американец взял за дуло свой винчестер и, размахнувшись, с ожесточением ударил его о лед тороса. Ложе разлетелось в щепки, сталь дула лопнула в нескольких местах.

Потом Роберт Грей сожалел, что сделал это. Старинный винчестер работы превосходного мастера стоил хороших денег и, кроме того, был дорог ему как реликвия. Но сейчас он не подумал о цене дедовского винчестера. Исковерканный металл и щепки полетели в снег.

Перед глазами Роберта Грея стояла по грудь окровавленная медведица, спасавшая на вытянутых лапах своего малыша…

II

В голодных паковых льдах медвежонка поджидала смерть. Если нет главной пищи белых медведей - кольчатых нерп, от голода, случалось, гибли взрослые, матерые звери. Но нерпа была недоступна медвежонку: надо немало хитрости и сноровки, чтобы незамеченным подкрасться к этому осторожному тюленю, который при малейшей опасности мгновенно нырял в лунку. Да и не одолел бы восьмимесячный медвежонок взрослую нерпу. И силенки не те, хотя вымахал уже с крупную овчарку, и опыта нет. Недаром медведица пестует, натаскивает свое дитя до полутора, а то и до двух лет.

Ранней осенью он с матерью выходил на побережье. На свалке возле эскимосского селения было вдоволь дармовых харчей. Но там жили лохматые злобные звери - собаки и такие же опасные двуногие существа. И тех и других следовало бояться пуще огня. Он помнил, что они сделали с его матерью. Инстинкт самосохранения гнал медвежонка строго на Северный полюс, прочь от побережья, в паковые льды.

На третий день пути, пошатываясь от усталости и голода, медвежонок набрел на белую чайку. Только белая чайка да ворон зимуют в этих краях. Птица отдыхала на низеньком торосе, и зверь, прежде чем увидеть ее, почуял терпкую вкусную струйку запаха.

Владыка Арктики - Голод впервые заставил медвежонка проявить смекалку. Он вспомнил, как мать подкрадывалась к тюленям. И проделал то же самое. Зашел с подветренной стороны, лег и, отталкиваясь задними лапами, по-пластунски пополз к цели. Предательски черневший нос закрыл правой лапой, а левой готовился нанести удар, потому что многие белые медведи - левши, хотя неплохо бьют и правой. Если птица шевелилась или вертела головою, зверь надолго замирал, как бы превращался в округлый кусок льдины, припорошенной снегом.

Его подвело нетерпение. Надо бы поближе подкрасться к чайке, чтобы настигнуть добычу в одном прыжке. Медвежонок же бросился на птицу метров за пять да вдобавок рявкнул для острастки. Чайка взлетела с паническим криком; стремительные воздушные потоки, как клочок газеты, унесли ее к облакам. Медвежонок задрал морду, вытянул губы трубочкой и прошипел с досады. К вечеру он увидел песца и погнался за ним. Но разве угонишься за легкой, быстроногой полярной лисицей, одетой в невесомую, с голубоватым отливом шубку? Песец словно забавлялся: подпускал медвежонка почти вплотную, затем мячиком отскакивал в сторону и вновь замирал; в черных смышленых глазах его резвились озорные чертики. Из озорства же песец, изловчившись, укусил медвежонка за ухо. Укус оказался очень болезненным, потому что зубы зверька были игольчатой остроты. Медвежонок взвыл от боли и бросился прочь, роняя на снег яркие красные капельки.

Через несколько часов пути зверь так устал и изголодался, что порыв ветра валил его с ног. По ледяному полю, освещенному луною и звездами, потянулись снежные змеи. Они скользили все быстрее и быстрее, на глазах утолщаясь, поднимая головы, и вскоре стали взлетать и кружить в воздухе. Разом растаяли звезды, как льдинки в горячей воде; яркое лунное око поблекло, потом растворилось в плотном, непроницаемом месиве. Невидимые упругие кулаки толкали медвежонка справа, слева, спереди, сзади и даже норовили швырнуть вверх. Он ткнулся лбом в массивный торос, обелиском стоявший на ледяном поле. Ноги подкосились сами собою. Зверь лег и свернулся калачиком. Сверху, будто кто крупу из мешка сыпал, лились смерзшиеся дробинки снега. Вскоре пурга накрыла медвежонка. Сначала на поверхности различалась складка-бугорок, но ураганный ветер старательно проутюжил ее. Когда через двое суток разбойница пурга угомонилась, на том месте, где был заживо погребен медвежонок, высился огромный, до самой макушки тороса, лебяжий белизны сугроб.

Медведица ступала неспешной, сытой поступью. Аккуратная, обтекаемой формы голова ее на длинной мощной шее равномерно покачивалась из стороны в сторону. Так, не останавливаясь, она могла пройти многие десятки километров. Рядом семенил ее медвежонок. Иногда он с веселым рявканьем бросался к торосам, вскарабкивался на вершину и катился оттуда на заду, крепко упершись в снежный наст расставленными передними лапами. Если торос был очень высок, а спуск крут, мать подбегала к подножию и ловила детеныша лапами. Дурашливый медвежонок, набрав большую скорость, мог расшибиться или распороть себе брюхо об острые льдины, торчавшие повсюду на пути. После особенно рискованных трюков она наказывала несмышленыша: ударяла его лапой по морде с такой силой, что медвежонок с визгом отлетал в сторону; если рядом были разводья, хватала его лапой и окунала головой в воду. Некоторое время он обиженно плелся за матерью, шипел на громадные, как тумбы, задние ноги, потом, облюбовав очередной торос, мгновенно забывал побои и с радостным рявканьем прыгал к нему в сугробах, подбрасывая округлый зад. Мать останавливалась и, любуясь им, провожала его грустными глазами. Она помнила, помнила тот ужасный весенний шторм, когда погиб второй ее детеныш, раздавленный вздыбившимися льдинами…

Звери были сытые, отдохнувшие. Вчерашним вечером они отменно поужинали жирной нерпой, которую съели целиком, даже со шкурой. Желудки белых медведей подобны жерновам: все перетрут, все переварят. Затем они спали до позднего утра; чтобы детенышу не было холодно, мать обхватила его ляжками. В полудреме тот изредка отыскивал губами теплый сосок и, чмокая от удовольствия, пил тягучее, крепко пахнущее рыбьим жиром молоко.

Опыт подсказывал медведице, что ощущение сытости быстро проходит, что разумнее не ожидать голодных спазм, а начать охотусейчас, немедленно. Лучше впрок добыть себе пищу. Этой премудрости ее научила Арктика. Она испытала на собственной шкуре, что значит бродить во льдах с пустым желудком по полторы недели кряду. Поэтому медведица иногда рывком поднималась на задние лапы и подолгу крутила головою, нюхая расширенными ноздрями воздух. Чутье у зверя превосходное, терпкие запахи он улавливает за десять - двенадцать миль. Изредка медведица забиралась на высокий торос и с возвышения обозревала окрестности. Природа наделила ее неплохим зрением, темневшего на снегу тюленя она различит за версту. Полярная ночь для глаз не помеха: белый медведь, подобно сове, видит и в темноте.

Медвежонок во всем подражал матери. Он тоже поднимался на задние лапы и жадно нюхал воздух. Правда, подолгу так стоять на неокрепших еще лапах не мог, поэтому садился, а игольчато-колючий воздух, с разгону ворвавшийся в носоглотку, вызывал отчаянные приступы кашля и чихания. Да и стоять на вершине тороса, таращить глаза казалось ему занятием скучным и неинтересным. Поэтому, пока родительница высматривала добычу, он раз пять успевал скатиться вниз и вскарабкаться обратно. Куда как забавнее!

Однажды, когда медведица нюхала воздух, стоя на задних лапах, чуткий нос ее уловил слабенькую струйку очень знакомого запаха. Она пошла на этот запах, высоко задрав морду и беспрестанно поводя черным, как начищенное голенище, носом. Струйка становилась явственнее, крепче. Медведица остановилась возле занесенного тороса и принялась разбрасывать огромный сугроб. Детеныш с радостью помогал ей, воспринимая это как интересную игру.

Глубоко в сугробе, свернувшись крутым калачиком» лежал медвежонок. Он не шевелился, не открывал глаз - казалось, замерз. Медведица зубами вытащила его наружу. Ее детеныш с опаской приблизился к своему сверстнику, дотронулся до него лапой, вопросительно взглянул на мать. Она неспешно обнюхала неожиданную находку.

Если бы медвежонок был мертв, звери бы сожрали его. Медведица, не задумываясь, прикончила бы и сожрала и взрослого, ослабленного голодом соплеменника. Что людям кажется чудовищным, неприемлемым, естественно и закономерно в голодной жизни белых медведей.

Но самка не могла убить и сожрать медвежонка. Могучий инстинкт материнства настойчиво заставлял ее делать совсем другое.

Она легла на снег, обхватила медвежонка задними ногами, затолкала между ляжками, прикрыла толстыми жировыми складками. Детеныш попытался было пристроиться к своему сверстнику, но мать отшвырнула его ударом лапы. Лежала долго, терпеливо. И обреченный на гибель медвежонок ожил, зашевелился. Медведица слегка раздвинула ляжки. Но медвежонок не вылез наружу. Перевернулся в мягких тисках, показав смерзшийся сосульками зад, отыскал губами теплый вкусный сосок…

Медведица приняла в свою семью возвращенного ею к жизни медвежонка и относилась к нему так же, как к родному детенышу. Она не была человеком и не умела разделять детей на пасынков и падчериц. То, что получал родной детеныш, доставалось и найденному зверю. Медвежонок уставал - и мамаша несла его на спине, как кровного детеныша. Этот кровник, самец, очень обрадовался появлению в семье сверстника. Теперь есть с кем поиграть!

В его обращении с найденным медвежонком сквозила нежность, забота. Малыш был самочкой. Самец и самочка уже сейчас довольно резко отличались друг от друга и внешностью, и поведением. Самец был значительно крупнее, с тяжеловатой поступью; в нем угадывался будущий матерый зверь, властелин Арктики. Он был очень медлительным; прежде чем что-то сделать, садился и подолгу чесал передней лапой за ухом. За непонятливость часто получал от мамаши шлепки и затрещины. Самочка, напротив, была очень подвижной, с округлым, развитым огузком, этаким пушистым комом, и ступала легко, как бы женственно. Она чаще ласкалась к приемной матери, прижимаясь мордой к огромным ногам, и когда наказывали ее, не шипела и не огрызалась, как самец, а ложилась на снег и свертывалась клубком.

Медведица не замечала, вернее, не желала замечать различия между детенышами, и нежность, ласковость самочки вовсе не трогали ее. Она подготавливала несмышленышей к беспощадному арктическому существованию. Не за горами было то время, когда малыши начнут самостоятельную жизнь, и голод не пожалеет ни самца, ни самочку. Голод, как и Смерть, не знает пощады.

Около года медведица кормила, воспитывала, натаскивала своих малышей. С удивительной настойчивостью, упорством она учила их добывать основную пищу - кольчатых нерп. И жестоко наказывала медвежат за неосторожность на охоте, лень, несообразительность. Для их же пользы. За это время малыши очень подросли, нагуляли жиру, и человек мог принять их за взрослых зверей, хотя они, пожирая тюленей, все еще не отказывались от материнского молока.

Дрейфующие льды обращались вокруг Северного полюса, вместе с ними двигались и звери, не признавая границ пяти государств, владеющих Арктикой. Белые медведи скитаются во льдах и зимой, и летом, и весной, и осенью, не привязываясь к одному месту; в берлоги на островах и побережье материка залегают лишь беременные самки. Скоро, скоро должен был наступить тот неизбежный день, когда звери, вдруг почувствовав отчужденность, даже вражду друг к другу, разойдутся в разные стороны, чтобы наверняка никогда более не встретиться. Неизбежный и мудрый день… Медвежата начнут самостоятельную жизнь, полную забот и лишений, и, познав на собственной шкуре цену добычи, через год-другой сами станут отцом и матерью. Инстинкт заставлял медведицу оставить подросших, натасканных детенышей, чтобы родить и воспитать новых. Она была еще нестарой самкой. Судьба распорядилась, однако, по-своему. В Арктике нельзя загадывать, что будет через день, завтра или даже через минуту. Медведице суждено было погибнуть. И у самых сильных на Земле зверей есть враги.

Случилось это за тысячи миль от берегов канадской Арктики, куда зверей занесли дрейфующие льды.

С высокого тороса медведица заметила нерпу. Тюлень отдыхал, грелся на солнышке в полынье на плавучей льдине и находился, казалось бы, в полной безопасности: вокруг льдины была вода. Лежала нерпа на самой кромке, чтобы, в случае нападения хищника, успеть нырнуть. Она дремала, однако не забывала через каждую минуту открывать свои огромные черные глазищи и ворочать усатой мордой, приподнявшись на передних ластах. Из-за высокого тороса, с подветренной стороны медведица долго наблюдала за тюленем, соображая, как бы его ловчее обхитрить, добыть. Медвежата тоже почуяли морского зверя. По горькому опыту они знали, что сейчас лезть вперед, показываться из-за тороса не следует, иначе родительница жестоко побьет их.