Повесть о белой медведице. Пират: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однажды деревенские кобельки подстерегли Фараона на речной косе и набросились на него. Битва была жестокой, кровавой. Неуклюжий с виду дог увертывался от беспощадных клыков с необыкновенным проворством. Несомненное преимущество его в драке - рост. Вот лайка делает прыжок, намереваясь вцепиться ему в глотку. Фараон высоко подпрыгивает на четырех лапах, вздергивает шею - и собака пролетает мимо. Второе явное достоинство - сила удара лапой по голове. После такого удара, всегда стремительного и неожиданного, лайка долго не может очухаться и совершенно беспомощна. И наконец, его мертвая, бульдожья хватка. Уж если во гневе дог ухватит врага, будьте уверены, не отпустит, пока жилы не перегрызет. На совести Фараона было с десяток загубленных собачьих душ. И если первые жертвы сошли ему безнаказанно (поединки происходили в дачной местности, по ночам, когда люди спали беспробудным сном и свидетелей тому не было), то за ротвейлеров он получил сполна. Чрезмерно раскормленные и ожиревшие без движений ротвейлеры каждый вечер прогуливались по бульвару в сопровождении такой же раскормленной хозяйки в узких голубых брюках. Братья вели себя хамски: кусали встречных собак, скалили зубы на людей. Когда раскормленной хозяйке делали замечание: мол, водите собак в намордниках, раз они такие свирепые, она или не отвечала или тоже показывала зубы и коротко огрызалась. Однажды братья, будто сговорившись, бросились на Фараона и здорово располосовали ему бок. Собак не успели растащить. Они вырвали поводки. Прохожие разбежались в разные стороны. Через считанные минуты ожиревшие и неповоротливые братья ротвейлеры распластались на асфальте с разорванными глотками. И тогда Фараон узнал, что такое побои. Дома хозяин бил его долго, чем ни попадя, а потом три дня подряд не давал пищу. Дог навек запомнил, что убивать своих сородичей возбраняется, даже если тебе грозит смертельная опасность. И не будь той памятной схватки, тех жестоких побоев хозяина, плохо бы пришлось сейчас лайкам. И еще спасло их то, что они с первой же минуты драки поняли, что тягаться с невиданной собакой не следует, и стали разбегаться, унося на своих телах ужасные раны, оставленные здоровенными, в палец, клыками дога.

Фараон несколько увлекся, переусердствовал. Одна лайка все же осталась лежать на заснеженной речной косе. Он виновато забил хвостом, обнюхал ее; успокоился лишь тогда, когда учуял слабое дыхание жизни. Как бы извиняясь, он провел по морде лайки языком.

А Ласка все время сидела в сторонке и преспокойно наблюдала за битвой. Только когда последняя собака дала стрекача, она неспешно подошла к Фараону. Она помогала догу зализывать боевые раны. И это было для него высшей наградой за победу.

Но вот однажды утром хозяин спал дольше обычного и не пошел со стариком на охоту. Когда он вытащил из-под кровати чемодан и начал складывать в него знакомые по городской квартире вещи, Фараон понял: уезжают! И точно: хозяин расцеловался со старухой и стариком и вышел с чемоданом на крыльцо. Дог ошалело выскочил во двор, и хриплый раскатистый лай огласил деревню. Ему тотчас ответили десятки собак, но в этом разноголосье не было голоса Ласки. Не знал Фараон., что рано утром хозяин Ласки ушел на охоту и взял собаку с собою. Сейчас она была далеко в тайге и не слышала призывного лая. На взлетную полосу хозяин буквально тащил Фараона за ошейник. Он не хотел уезжать; хозяин догадался, что егоздесь удерживает.

- И здесь кому-то голову вскружил? - не то одобрительно, не то осуждающе сказал он и прихлопнул собаку концом поводка.- Тогда, брат, у тебя не сердце - общежитие!…

С великой неохотой Фараон залез в маленький почтовый самолетик «Аннушку». Когда дверцу захлопнули и, чихнув, взревел мотор, на Фараона нашла такая тоска, что он вытянул шею и громко, длинно, перекрывая работу двигателя, завыл.

Ласка круто переменилась после отъезда Фараона. Уже не было той игривой верткой собаки, хозяйской отрады, что по-щенячьи, на всех ногах одновременно, прыгала возле людей, радовалась всем. Она как бы углубленно ушла в себя. Так ведет себя человек, в жизни которого должны произойти серьезные перемены, Был весел, беззаботен и вдруг - на тебе, словно подменили!

Она неприкаянно бродила по селению, останавливаясь возле тех дворов, где водились щенки, подолгу смотрела на них. Если какой-нибудь' любопытный несмышленыш вылезал через дырку в плетне на большак, она начинала облизывать его. Бока лайки раздались, округлились, и теперь она уже не могла шибко бегать, и хозяин не брал ее на охоту. Надев тяжелые камусные лыжи за околицей, поправив за плечом бескурковку «Зауэр», хозяин ласково трепал загривок собаки и говорил:

- Тебе, мамка, больше отдыхать надо. Полеживай да посапывай. Поняла? Иди, мама, иди домой, без тебя управимся.

И теперь он хаживал на промысел с Ладой, Липкой и Цыганом, а Ласка только провожала их за околицу. Когда прошли трескучие морозы и в воздухе едва слышно запахло весной, Ласка совсем затяжелела. Целыми днями она лежала в своей конуре и очень плохо себя чувствовала. Обычно после еды, переваливаясь с боку на бок, как ожиревшая домашняя утка, она брела за огород, где стояла укрытая большим куском полиэтилена копна, отыскивала в сене засохшие листья зеленого или сизого щетинника и с отвращением съедала их. Щетинник сразу вызывал рвоту, собаке становилось немного легче.

Но гораздо больше физической слабости изводили Ласку Лада и Липка. Они отгоняли ее от Цыгана, который все время увивался за нею, а на них не обращал никакого внимания, ревновали к хозяину, который норовил сунуть Ласке кусок послаще. И если раньше зубастая Ласка живо ставила их на место, то теперь она была почти беспомощна. А Лада и Липка беспрерывно задирали ее.

Однажды ночью Ласка почувствовала сильную боль в животе.

Как назло, в это самое неподходящее время Лада и Липка вытащили свою соперницу из конуры. Не огрызаясь, Ласка заковыляла в хлев, хотела устроиться в укромном уголке, но сучки не оставили ее и там. Ласка - за огород, к сенной копне; не отставали Лада и Липка, то и дело хватали за ляжки. Тогда Ласка длинно заскулила - заплакала, призывая на помощь хозяина. Но хозяин не проснулся, не отогнал жестоких сучек. Было единственное спасение - бежать в тайгу. От жилья без хозяина ни одна нормальная собака не убежит в тайгу ночью. Расчет оправдался: едва подступила плотная зубчатая стена леса, Лада и Липка повернули к дому.

Сделав большой крюк, Ласка выбежала на речную косу. Здесь когда-то она играла с Фараоном. И здесь ей предстояло ощениться. Собака пробралась к стволу разлапистой прибрежной ели и залегла. Пушистая хвоя шатром сомкнулась над нею.

II

Стылой апрельской ночью из норы, прогнув гибкое тело, вылезла рысь, самка. Она вдохнула полной грудью колюче-игольчатый воздух, и от долгого лежания, от слабости у нее закружилась голова. В норе осталось трое отощавших рысят. В материнских сосцах уже давно не было ни капли молока. Последняя добыча - длинноухий зайчишка-подросток, жилистый и невкусный, кончилась три дня назад. Кости его, с которыми сейчас играли рысята, были обглоданы с такой тщательностью, что совершенно потеряли вкус, как лежавший в норе лобастый булыжник. Отчего же тогда рысь не позаботилась о пище заблаговременно, и три дня кряду глодала безвкусные заячьи кости? Дело в том, что, возвращаясь с последней охоты, она еще издалека почуяла: что-то неладное творится там, возле норы. Оставила добычу и со всех ног бросилась туда. И не ошиблась. От норы черной молнией взлетел на высокую лиственницу соболь, хищник злой и беспощадный. Рысь бросилась в нору. Целы, целы рысята! Не успел соболь полакомиться ими. Она начала преследовать зверька. Соболь шел верхом, рысь - низом. Но как ни остра она была глазами, в темноте вскоре потеряла его из виду; а если добыча наверху, не каждый зверь учует ее с земли. Рысь мастерица лазать по деревьям, но прыгать с дерева на дерево не может так ловко, как соболь: телом тяжела. И она оставила погоню.

Три дня безвылазно пролежала рысиха в норе. Все боялась, что соболь вернется. Но собственный голод, голод рысят (они в кровь искусали ей сосцы) вытолкнул зверя наружу.

Сначала самка обнюхала следы соболя, какие были поблизости. Узорчатые цепочки следов оказались давнишними, со слабым запахом. Значит, за три дня враг не приближался к норе. Это немного успокоило ее. И она, поминутно останавливаясь и оглядываясь, жадно нюхая воздух - не хрустнет ли ветка под легкой соболиной лапкой, не пахнет ли ненавистным запахом? - отправилась на охоту, решила на время оставить рысят без присмотра.

Несмотря на раннюю весну, по ночам еще стояли лютые холода, и луна была в трех январских радужных кольцах, и постанывали от стужи деревья, и по неосторожности задетая ветка ломалась с громким пугающим звуком - промерзла насквозь. Луна пролила на тайгу свой холодный неживой свет. Снега казались синими; если приглядеться, в ровном свечении снегов можно было заметить крошечные точки - они тонко и слабо горели разноцветьем. Звезды - осколки льда, разлетевшиеся по всему небу и припорошенные мохнатым инеем. И крупные - с вершины дерева дотянуться можно, и мельчайшие, почти невидимые, как точки на снегу. Над дальней горной грядой, как всегда, зеленовато-голубым огнем сияла Венера, отбрасывала на землю прямой и упругий луч.

Вокруг было царство теней от стволов деревьев и веток. Одни утвердились на сугробах глубоко и прочно, зияли черными провалами, другие легли легким паутинным узором. И живой тенью неслышно скользила по тропе рысь. Природа наделила ее яркой желто-бурой шкурой. Рысь пестра снаружи, а человек - внутри. Так говорят в народе. И это было ее несчастьем, потому что очень мешало в охоте. И зверь и птица издалека могли видеть надвигавшуюся опасность.

Так случилось и сейчас. Рысь почуяла зайца. Если бы косой шел, она бы применила свой излюбленный прием: сделала крюк, забралась на дерево и прикончила его броском с высоты. Но заяц лежал, дремал, однако не забывал время от времени поглядывать вокруг. И он заметил подозрительную тень, бесшумно скользившую на него. Будто сухой лист ураганом подхватило - взвился зайчишка в воздухе и пошел, пошел плясать по узорчатой сини, оставляя следы треугольником: впереди двойной, слитный, а поглубже - с боков. Рысь бросилась было вдогонку, но вовремя одумалась, оставила преследование. Разве угонишься за косым?

Неудача постигла зверя и в охоте на стайку куропаток. Птицы кругом облепили пушистую годовалую елочку, растущую на полянке. Они по шею зарылись в снег - так теплее ночь коротать. Рысь почуяла вожделенный запах и одновременно увидела торчащие из снега головки. Она долго таилась в дебрях. С губ ее тягуче сползала голодная слюна-висюлька. Наконец решилась. Залегла и поползла. Но недаром куропатки выбрали для ночлега открытое место. Едва пестрая шкура появилась в лунном свете, раздался тревожный крик опасности птичьего вожака, и стая снялась.

Рысь проводила птиц немигающими фосфорическими глазами, в которых стыла лютая ненависть, фыркнула от досады в снег. Длинные черные кисточки на ушах нервно дернулись.

А вот и конец ее охотничьему угодью, где она издавна кормилась. Таежный ручей, завал, огромный валун. Для других хищников граница была помечена частыми метками на стволах деревьев - мочой. Учует какой-нибудь хищник этот запах и уже знает, что ходу дальше нет.

Рысь обновила метки и хотела было повернуть обратно, когда вдалеке, со стороны замерзшей реки, раздался базарный сорочий крик. Она знала точно, что крик сорок всегда возвещает о приближении зверя. (Не раз эти таежные сплетницы мешали ей на охоте). Поэтому насторожилась. И действительно, вскоре послышался приглушенный расстоянием треск сучьев, потом едва уловимо пахнуло зверем. Рысь прыгнула на лиственницу, распласталась на толстом суку. Треск сучьев громче, запах - явственней, острее. Там, где ручей огибал невысокий взлобок, показался сохатый. Луна высветила его серебристую от инея шкуру. Зверь шел по ручью и через минуту должен быть под лиственницей, на которой затаился хищник. Если бы сохатый вдруг изменил направление - например, перешел ручей и скрылся в тайге, рысь едва ли бы стала его преследовать. Голод очень ослабил ее, в лапах и челюстях не было прежней силы, цепкости. Это тебе не зайчишка, которому стоит лишь слегка полоснуть клыками по шее - он и лапки кверху. Это сильнейший зверь, загривок его толст, упруг, сойдет сто потов, прежде чем такая махина рухнет наземь. Даже не каждая сытая, хорошо отдохнувшая рысь выходит победительницей из подобного поединка…

Но тот же голод сейчас толкал рысь на безрассудный поступок. Добыча сама шла к ней. Сразу столько вкусного и сытного мяса!

Прыжок был удачный. Хищник сразу утвердился на шее сохатого и с остервенелым рычанием когтями и клыками начал рвать упругий загривок. Громадный зверь оставался в замешательстве недолго. Рывком мотнув головой, он попытался стряхнуть рысь. Бесполезно. Тогда сохатый тяжело отпрыгнул к стволу лиственницы, изогнув, вывернув шею, прижал к нему свою страшную ношу.

Рысь уже не рвала живое мясо. Она не чаяла, как вырваться из этих тисков. Они душили ее. Неминуемую, казалось, гибель отвратила случайность. Упершись задними копытами в валун, сохатый поскользнулся и грузно сел на снег. Рысь, взвизгивая от боли, забралась на дерево, перемахнула на другую лиственницу, оттуда - на кедрач и только потом спустилась на землю и побежала прочь.

Сильно болели намятые бока, похрустывал чуть было не переломившийся в тисках хребет.

Она проверила, все ли в порядке в ее норе. Голодные рысята с визжанием бросились к матери, едва та просунула голову в пахнущую молоком темень норы. Нет, в материнских зубах не было ни куропатки, ни зайца. Самый рослый рысенок, самец, с досады вцепился крохотными зубками в губу матери. Она ударила его лапой, откатила внутрь норы и побежала добывать пищу.