— Это хорошо,— словно бы мурлыкнул немец, и видно было, что он не верит гостю. О пане Дулькевиче он не спрашивал. Поднялся, шатаясь прошелся по комнате и неожиданно запел грубым пьяным голосом:
Немецкий лес, немецкий лес,
Такого нет нигде на свете...
Растроганный пан Дулькевич вскочил, подбежал к немцу, обнял его и, заглядывая ему в глаза, затянул свое:
В маленькой, тихой кофейне...
А немец совсем раскис. Его бычьи глаза наполнились слезами, толстые губы дрожали, когда он выводил:
Там, где стоит возле леса избушка,
Там, куда тянется сердце мое,
Где из дубравы пугливые серны
Утром выходят,— там мой очаг.
Вдруг он умолк. Он посмотрел по очереди на Казика и Дулькевича, вышел из комнаты и, появившись через пять минут на пороге, не то чтобы пригласил, а скорее приказал:
— Спать!
Гости поднялись и, пошатываясь, двинулись следом за ним. Немец повел их по скрипучей лестнице наверх в мансарду. Там оказалась комнатка с широким окном и тремя солдатскими кроватями. Постели были покрыты коричневыми шерстяными одеялами.
— Туалет внизу, в коридоре, под лестницей,— сказал на прощанье хозяин. За весь вечер это была самая длинная его фраза.
Когда они остались одни, Казик, отведя темную штору, посмотрел в окно, прошел по комнате из угла в угол и спросил Дулькевича:
— Что будем делать, пан майор?
— Спать,— беззаботно ответил тот.
— А утром?
— А утром возьмем с собой лесника и заставим перевести нас через «линию Зигфрида».
— А что, если это и есть «линия Зигфрида»?
— Пан Казик выпил лишнего.
— Во всяком случае, я советовал бы сейчас же идти дальше.
— Пан подхорунжий, когда возле вас майор, воздерживайтесь от каких бы то ни было советов.
— Однако же, пан майор...
— Пан хочет, чтобы я повторил? Я приказываю пану сейчас же ложиться спать.
— Может быть, один из нас будет дежурить на всякий случай? — не удержался Казик.
— Не учите меня! — топнул ногой Дулькевич.— Я сам знаю, что одному надо дежурить.
— Тогда позвольте мне первому стать на вахту.
— Почему это пан хочет быть первым?
— Ну, я все-таки моложе...