Я даже не улыбнулась.
— А ящики три и четыре?
— Сейчас они не заняты. Они ждут законных наследников, которые достигнут соответствующего возраста, чтобы унаследовать свои почтовые ящики. Однажды мой сын унаследует ящик под номером пять. Это будет радостный день для всех Шепардов.
— Твой сын? Что если у тебя будет дочь?
Его глаза обрели тот самый суровый взгляд, от которого я чувствовала холодок в животе. Разговоры о детях заставляли меня думать о том, чтобы делать детишек. С Моисеем.
— Она будет первой женщиной-наездницей быков, которая получит национальный титул. Она не будет жить в Леване большую часть времени. Ее братьям придется позаботиться о семейном имени и линии Шепард… и нашем почтовом ящике, — произнесла я, стараясь не думать о том, как бы сильно я наслаждалась, делая маленьких наездниц с Моисеем.
Когда мама передала мне письмо, ее взгляд был напряженным, и я с уверенностью могла сказать, что она хотела бы просто выбросить его и держать Моисея как можно дальше. Но она этого не сделала. Она принесла его в мою комнату, тихо положила на туалетный столик и ушла, не проронив ни слова. Самая лучшая часть в открывании какого-либо долгожданного письма или посылки, это момент до того, как ты узнаешь, что там. Или то, о чем в них говорится. Я ждала месяцами от Моисея хоть чего-нибудь, молилась получить хоть самую малость. Я знала, как только я вскрою его, то либо наполнюсь надеждой, либо получу сокрушительный удар и никогда уже не оправлюсь. И я оттягивала этот момент.
В итоге все закончилось тем, что я отправилась в долгую поездку, взяв письмо с собой и спрятав его внутри пальто так, чтобы оно не помялось. Был февраль, и мы наконец-то дождались снежного циклона после пары очень холодных месяцев, наполненных сухим воздухом. Шел слух, что они нашли останки Молли Тэггард недалеко от тоннеля, где Моисей нарисовал ее. Люди снова начали шептаться и снова пялились на меня, все время стараясь сделать вид, что они не пялятся. Отсутствие снега дало возможность для работы поисковым собакам, чтобы обнаружить ее, но я была рада, что период засухи наконец-то закончился.
Пустынный белый мир с радостью мной приветствовался, и когда я и Сакетт были далеко от всего и всех, я вытащила письмо и очень аккуратно открыла его, будто могла ненароком разорвать что-то важное. Может быть, мой собственный период засухи был закончен раз и навсегда. Я вытянула свернутый кусок бумаги для рисования и бережно развернула, пряча конверт обратно в свое пальто. С трясущимися руками я рассмотрела рисунок. Я не знала, что мне с ним делать.
Он был красивым, но более абстрактным, чем я ожидала. Я хотела конкретики. Я хотела слов. Я хотела, чтобы он сказал мне, что возвращается ко мне. Что он не может находиться вдали от меня. Но я не получила ничего конкретного. Я получила рисунок. Как это похоже на Моисея.
На нем была изображена женщина, но это могла быть любая женщина. Был изображен ребенок, и это мог быть любой ребенок. Женщина была сотворена из витиеватых линий и намеков. Грудь, бедра, обнимающие руки и согнутые ноги окружали и ограждали дитя с проблеском темных волосков. Я смотрела на него долгое время, не зная, что и думать.
Было ли это символично? Преследовало ли какую-то цель? Было ли это его признание в утрате своей бабушки? Пытался ли он сказать мне, что понимает, через что я проходила? Я не знала, как бы он смог. И поэтому я пристально разглядывала прекрасное, немного сбивающее с толку послание от мальчишки, который с самого начала держал меня в недоумении. Через некоторое время мои руки замерзли, Сакетт стал беспокойным, и я направилась обратно домой.
Я поместила рисунок в рамку и повесила на стену, желая ощутить хотя бы капельку умиротворения от взгляда на него, от осознания того факта, что Моисей вообще подумал обо мне. Но, по большей части, я ощущала страх и неподготовленность к тому, что ждало меня впереди. Я по-прежнему была неспособна полностью отказаться от Моисея Райта. Мама взглянула на рисунок и отвернулась, а папа только покачал головой и вздохнул. А я приготовилась к долгому ожиданию.
Моисей
В неглубокой могиле, засыпанной сверху камнями и мусором, в пятидесяти ярдах от того места, где я нарисовал ее улыбающееся лицо, были обнаружены останки Молли Тэггард. Тэг сказал, что стоянка грузовиков, находящаяся неподалеку, называлась «Круг А». Неоновый знак с названием заведения представлял собой красную «А» внутри круга — точно так, как на листке Молли по математике. Я никогда не обращал на нее внимания, проезжая туда и обратно через горный хребет между Леваном и Нефи. Я сотни раз проносился рядом с этой стоянкой и никогда не замечал связи. Был слишком погружен в то, что происходило в моей собственной голове, и явно не являлся Шерлоком Холмсом. Дальняя сторона стоянки упиралась в простирающееся поле, которое переходило в небольшие холмы, а они перерастали в горный хребет, который тянулся вдоль восточной части города и уходил дальше на юг на сотни миль вперед. Между тех холмов вклинилась учебная площадка для игры в гольф, и каждый год примерно четвертого июля возле первой метки для мяча запускали фейерверк. И красную «А», и фейерверк было легко заметить со стороны эстакады, где я нарисовал образ Молли, отмечая место ее упокоения и даже не подозревая об этом.
Тэг плакал, когда рассказывал мне об этом. Сильные, сокрушающие рыдания заставляли его плечи трястись, а мой желудок болезненно сжиматься так же, как это было в ту ночь, когда Джорджия призналась, что любит меня. «Я думаю, ты действительно любишь меня, Моисей», — произнесла она с подкатившими к горлу слезами. — «И я тоже тебя люблю». Я не очень хорошо воспринимал слезы. Я не плакал и не знал, почему другие люди это делали. И Тэг оплакивал свою сестру так, как в моем представлении мне бы следовало оплакивать Джи. Но я не ревел, поэтому просто ждал, когда буря утихнет, и Тэг утрет с лица слезы и закончит свой рассказ.
Тэг рассказал своему отцу обо мне. И по какой-то причине — отчаяние, уныние или, может быть, желание успокоить своего непреклонного сына — Давид Тэггард-старший нанял человека с собакой-ищейкой, чтобы исследовать зону, которую описал Тэг. Она быстро уловила ее запах, и они нашли ее останки. Вот так просто. Была вызвана полиция, и не прошло много времени, как они заявилась в психушку, разыскивая меня. Прежде мне уже задавали вопросы по поводу Молли Тэггард, но теперь у них было тело. Тело, которое было найдено подозрительно близко к месту эффектной демонстрации моего творчества.
Шериф Доусон приехал с еще одним мужчиной. Его помощник был полным, с бледным, одутловатым лицом и рыжими волосами, и по возрасту не намного старше меня. Он ехидно улыбался мне, очевидно, играя роль мерзкого напарника в своем излюбленном полицейском представлении. Своей рыхлой комплекцией и огненными волосами он напоминал мне хмурого пончика.
Шериф Доусон задал мне все те же самые вопросы и еще несколько новых. Он знал, что Давид Тэггард был пациентом учреждения, в котором меня разместили. Он также знал, что именно Тэг рассказал своему отцу, и что затем его отец передал эти слова поисковой команде. И он знал, что вся эта информация поступила от меня. Но в конечном итоге выяснилось следующее. Молли Тэггард была объявлена пропавшей в июле 2005-го года. В июле 2005-го я жил в Калифорнии со своим дядей, его несчастной женой и их избалованными детьми. В июле 2005-го я целый месяц отбывал срок в учреждении для несовершеннолетних преступников по делу, связанному с бандитской группировкой. И это было неоспоримое доказательство. Как только речь зашла об алиби, мое было неопровержимым. Шериф уже это знал из нашего предыдущего разговора в октябре, когда я нарисовал лицо Молли рядом с эстакадой и был задержан для дачи показаний. Но я предполагал, что он или кто-то еще в правоохранительных органах не перестанут верить в то, что в чем-то я все-таки был замешан. То же самое я сказал Тэгу.
— У тебя были какие-либо дальнейшие контакты с Джорджией Шепард? — спросил шериф Доусон уже после того, как закрыл свою папку с файлами и приготовился уходить. Немного странный вопрос после всех остальных, касающихся Молли Тэггард.
— Нет, — сказал я.
Шериф не смотрел мне в глаза, продолжая копаться в толстой пачке бумаг перед собой. Из-за того, что он склонил голову вниз и был без шляпы, я мог разглядеть, как сквозь тусклые волосы просвечивала розовая кожа.
— Вы были друзьями, если я правильно помню, — он продолжал держать голову опущенной, переворачивая следующую страницу.
— Не совсем.
Он вскинул глаза.
— Нет?
— Нет.
Шериф Доусон метнул взгляд в сторону низкого пухлого помощника. Тот ухмыльнулся. Жар возрос в моей груди, и я захотел заглянуть в это жирное лицо. Я не понимал, что означал этот взгляд, но явно что-то скверное скрывалось за ним.
— Хм-м. Но ты был там в ту ночь, когда на нее напали на фестивале, верно? Ты отвез ее домой, убедившись, что с ней все в порядке.
Я ждал. Жар в моей груди распространился до самых ушей. Все это он и так уже знал.