— Сейчас основная проблема — это уборочная. Погода стоит, надо хлеб от комбайнов возить. Не отвезешь вовремя — комбайн стал, шутка ли? Вы там как-нибудь…
Никита взъерошился.
— А сто пятьдесят ведер воды к строительным объектам перетаскать — шутка? И каждый день — как-нибудь!
— Придут трубы — наладим.
— Слыхали, товарищ директор! Ты Ивану Борисовичу обещал, что транспортер оставишь на строительстве школы, а потом на ток перебросил.
— Нельзя в такой момент технику не по назначению использовать.
— Вот и приходится нам раствор на второй этаж своим паром подавать. По назначению! Рабочие смеются. У нас, мол, на стройке автоматика: кнопку нажал, носилки в руки и даешь как по конвейеру.
— Да, ситуация! — тяжело вздохнул Андрей Матвеевич. — Надо что-то придумать.
Он в рассеянности швырнул смятое в кулаке письмо и лишь тогда вспомнил о матери.
— Ну, как же все-таки ответим ей? По городу не соскучился?
Никита помрачнел.
— А что из того? Что обо мне ребята подумают? И вообще, как это вдруг бросить все? А теперь еще этот мотоцикл! За ним же ежедневный уход необходим, так и пишется в инструкции. Тебе, что ли, есть время с ним возиться!
— Значит, здесь остаешься?
— Ее надо сюда перетянуть! — помолчав, кивнул Никита в сторону скомканного письма. Придумать бы такое, чтоб она сразу к нам прискочила. Давай дадим ей телеграмму, что я под машину попал! Или — что ноту сломал на стройке!
— Э-э, брат, так нельзя! Нечестно. Прискочить-то прискочит после такой телеграммы, а потом что?
— А потом не отпустим. Машину не давай — как она до станции доберется?
— Нашу Нину так не удержать. Напиши-ка ей лучше твердо: школу достраиваем, остаюсь в совхозе — и точка.
Никита так и решил написать, однако письмо получилось несколько иным.
«Тебе хорошо в городе, — писал он, мысленно добавляя в скобках после каждой фразы по горькому упреку. — Ну что ж, оставайся там (живи, бросай нас!). Я уже научился жарить картошку с колбасой, так что проблема питания решена (тебя это беспокоило?). Да и Александра Ивановна — так для солидности Никита назвал Шуру — о нас заботится: белье нам стирает. И вообще она очень чуткая…»
На Шуркину чуткость он особенно поднажал, почему-то считая, что это должно задеть маму.
Закончил Никита свое письмо стихами:
Стихи эти были сочинены несколько дней назад для другого человека. Но Никита послал их маме. Это была тонкая месть.
Исчез Лева. Это произошло в тот день, когда из райцентра приехал милиционер со знакомым ружьем и начал вызывать поселковых мальчишек в комнату красного уголка. Интересовало милиционера загадочное возвращение в магазин похищенной двустволки.
— Чего пристает! — шепотом ворчал Митька, первым побывавший на допросе. — Вернули ж! Так нет, надо ему знать: откуда, кто подбросил? Под суд хочет упечь.
Олег в тот день уезжал с отцом на покос. За Семгу можно было ручаться — не сболтнет. Остальные ребята ничего не знали. Вызывал опасение один Орешик.
Милиционер был широколицый, добродушный парень. Разговаривал о рыбалке, расспрашивал, как они ходили искать песок. В разговоре с ним можно было запросто проболтаться. Орешику он даже показал, как стрелять из двустволки.
Орешик пощелкал курком незаряженного ружья, потом сказал, что ни у кого из мальчишек такого не видел.
— А ты подумай, — настаивал милиционер.
Затаившиеся под открытым окном конторы Никита и Митька слышали, как снова щелкнули ружейные ударники.
— А, вспомнил! — воскликнул Орешик.