Большую строгость имел великий князь Иван Васильевич III в обращении со своими боярами. Никто не видел у него потачки. Слов нет, он не был так жесток и суров, как впоследствии внук его, царь Иван Васильевич же Грозный, но и мягкосердечием он не отличался и крепко держал в своих руках вельмож, трепетавших от каждого его взгляда. Бояре забывали в его присутствии свою обычную гордость и заносчивость. Никто не смел при нём затевать ссор и свар, учинять буйств, насилий и вообще недостойных дел, зная, что подобные деяния не останутся безнаказанными, и тем более неизменная смелость суждений князя Пёстрого и других немногих сановников на придворных собраниях являлась удивительною, что великий князь временами как будто даже гневался на смельчаков, но потом опять снисходительно улыбался и говорил:
— Ладно, ладно, строптивцы вы эдакие. Выслушал я речь вашу дерзкую... и сильно мне по сердцу она пришлась. Вижу я, по правде вы судите. А правду люблю я слушать...
— И страх их не берёт, право! — толковали в Москве про таких смельчаков и завидовали подобной отваге, перед которою бледнела всякая воинская доблесть.
— Счастливчики! Право, счастливчики! Видишь, как голову высоко несут! — шептались трусливые бояре, видя, как Пёстрый подошёл к кучке осанистых вельмож, спокойно рассуждавших о чём-то неподалёку от дверей, ведущих во внутренние покои. — По правде, по совести они судят... Потому как любит их княже великий... А наш брат и пикнуть не смеет!..
— В душу государеву они влезли, кругом его обошли, ну и болтают что на ум взойдёт, благо принимают их словеса за суждение праведное, — замечали другие. — А постращай бы их, к примеру сказать, батогами, живо бы правду забыли!..
— Правдолюбцы, что и говорить! — шипели третьи из отдалённых уголков приёмной палаты. — Тоже с советами лезут. А княже великий их слушает. А им чего не праведничать, ежели у них многое множество вотчин да тяглых людей есть! А отбери бы у них вотчины богатые да с сумой бы по миру пусти, каково бы запели тогда? Небось бы забыли про правду!..
Между тем князь Пёстрый, не подозревая, что много глаз следит за ним с явной неприязнью, беседовал с князем Данилой Дмитриевичем Холмским, известным своими военными удачами. Тут же стояли князь Иван Юрьевич Патрикеев, князь Василий Иванович Стрига-Оболенский и суровый на вид боярин Василий Фёдорович Образец, закадычный приятель Пёстрого.
— Непременно поход будет нынче, — говорил Холмский Пёстрому, расправляя воротник своей ферязи. — Вчера государь о том обмолвился...
— Куда поход? — спросил Пёстрый.
— На Великую Пермь! Пермяне обидели наших... каких-то купцов, говорят... Что-то такое там вышло...
— Знаю, слыхал о том деле. И, говорят, крепко обидели?
— Это Живоглота-то Сеньку? — усмехнулся Патрикеев, прислушавшись к разговору. — Знаю я поганую гадину! Недаром Живоглотом его прозвали. Воистину Живоглот настоящий!.. Из-за него бы, вестимо, марать рук не стоило бы. Но дело не в обиде наших торговых людей. У великого князя свои думушки...
— Прибрать бы к рукам надо Пермь Великую, вот что! — буркнул Образец, ни к кому, собственно, не обращаясь. — А посему не упустит государь сего случая. Непременно поход будет на Пермь.
— Что же, в добрый час, — сказал Стрига-Оболенский. — Пермяне под новгородским началом состоят. А новгородцев летось поупарили мы малую толику. Следно и пермян подковать. Только далече эта страна от Москвы. Трудненько добраться до неё будет.
— Ежели повелит княже великий, дойдём и до Перми живым духом! — тряхнул головой Пёстрый. — Проходили же через неё воеводы Иван Руно да Иван Звенец в третьем году, когда в Черемисскую землю ходили...
На этом разговор оборвался. В палату вбежал юркий подьячий и возгласил:
— Государь великий князь жалует, а с ним митрополит, владыко святой, да княжичи, братья государевы! Приуготовьтесь, князья-бояре именитые, государя встречать!
— Господи, благослови!.. Что-то будет?.. — пронеслось между присутствующими. — О чём соизволит судить княже великий?..
Дверь, ведущая во внутренние покои, распахнулась, и в палату вступил великий князь Иван Васильевич, облечённый в богатые одежды, блиставшие золотом и драгоценными каменьями. На нём была шапка и бармы Мономаховы. В руках он держал посох из чёрного дерева, снабжённый серебряным набалдашником. Рядом с великим князем шествовал митрополит Филипп, владыка московский, всегда присутствовавший на важных заседаниях боярской думы. За ними шли два брата Иоанна III, Андрей Большой и Андрей Меньшой, оба известные витязи, искусно руководившие войсками в ратном поле, куда их неоднократно посылал великий князь совместно с другими военачальниками.
Бояре отдали земной поклон государю и пожелали ему много лет здравствовать. Митрополиту они поклонились с не меньшим почтением и стукнули лбами о пол, когда он благословил их общим благословением. На долю братьев великого князя, двух Андреев, достался только поясной поклон, что, впрочем, и требовалось придворным церемониалом.
Усевшись в своё золочёное кресло, стоявшее на некотором возвышении, великий князь окинул быстрым взглядом собрание и начал говорить громким, решительным голосом:
— Ведомо вам, князья-бояре, что есть на свете страна, нарицаемая Пермь Великая?..
— Ведомо, государь, ведомо, — пронеслось между присутствующими, гулом отдаваясь в отдалённых уголках приёмной палаты.
— А ведомо вам, что страна сия под новгородским началом состоит?
— Ведомо, государь, ведомо, — опять загудели бояре.
— Так вот, князья-бояре, слуги мои и советники, скажу я вам слово единое о стране пермской. Худо пермяне учинили, торговых людей наших обидели... Да оно бы ничего ещё, пусть, коли бы Москву они не трогали. А они ведь поносить начали всю землю Русскую, меня на чём свет стоит обругали и даже холопом татарским обозвали!.. — Глаза великого князя сверкнули, лицо вспыхнуло гневом. Он стукнул посохом об пол и продолжал: — О, люди неразумные! Обуял их дух гордыни новгородской, думают так и есть. Надеются на помощь Новгорода. Но мы уж сокрушили Новгород, придавили пятой главу змия шипящего... Помните вы, князья-бояре, как мы с новгородцами управились?
— Как не помнить, княже великий? — послышались голоса. — Зело помяла Москва бока у Новгорода Великого, каким он себя величал! Ведь летось ещё дело было. Да и Новгороду не забыть того, как ты, государь, покарал его для примера другим строптивцам!..
И бояре говорили правду. Действительно, трудно было бы забыть Новгороду кровавую бойню, заданную ему великим князем Иваном Васильевичем летом 1471 года. Дело вышло из-за обычной легкомысленности новгородцев, отказавшихся признавать верховную власть московских владетелей, исстари именовавших Новгород своею "отчиной и дединой" и требовавших некоторых доходов, чем все их притязания и ограничивались. Вдова бывшего посадника, Марфа Борецкая, с двумя сыновьями Дмитрием и Фёдором Исаковичами Борецкими, при помощи многих подстрекателей, произвела переворот в Новгороде, последствием чего было решение народного веча: отдаться под покровительство польского короля Казимира, порвав всякую связь с Москвою. Это решение было немедленно приведено в исполнение. Новгородское посольство поехало в Литву и заключило с Казимиром формальный договор, предоставляющий польскому королю те права и доходы, каких требовал московский государь, но оставляющий неприкосновенною "народную свободу" новгородцев. Это событие ужасно разгневало великого князя Ивана Васильевича, и он послал несколько отрядов к новгородским владениям с приказанием дать острастку крамольникам... Началось страшное опустошение. Истребляли всё огнём и мечом, не щадя ни старого, ни малого, не разбирая правых и виноватых. Таков был дух того грозного кровавого века. Иначе и быть не могло... Следом за передовыми отрядами прибыл сам великий князь с главными силами и расположился станом при Яжелбицах. С его приходом военные действия оживились. Произошли одна за другой две решительные битвы, чрезвычайно счастливые для москвитян. Сначала князь Холмский с боярином Фёдором Давыдовичем одержали победу на Коростыне, между Ильменем и Руссою, а потом тот же Холмский, при содействии других воевод, разбил новгородцев наголову при Шелони, чем всякое дальнейшее сопротивление крамольников было сломлено. Они принуждены были смириться, видя, что их нареченный покровитель, король Казимир польский, не может или не желает дать им помощь. Был заключён мир "по милостивому соизволению" Иоанна, обусловившего в договоре, чтобы Новгород за свою вину выплатил в московскую казну деньгами 15500 рублей, или около восьмидесяти пудов серебра, что составляло по тому времени громадную сумму. Но главная беда Новгорода заключалась в ужасном разгроме и кровопролитии, произведённом московскими дружинами на пространстве не одной сотни вёрст, и такая кара, наверное, долго должна была помниться новгородцам...
— Да, поубавил я спеси у Новгорода прегордого! — усмехнулся Иоанн, весело поглядывая на бояр. — Перед Москвою выю он склонил... А ежели крови пролилось тут много, так то не моя вина. Больно уж осерчавши были ратники наши на изменников новгородских. Просто не удержать было никак...
— Что ж делать? — вздохнул митрополит. — Без крови войны не бывает. Только, вестимо, не следовало бы давать воли ратникам...