— Ну и как?
— Полковник Фикусов отметил наши усилия в борьбе с пороками и поблагодарил меня за проделанную работу…
— Какую?
— За правильное воспитание тебя и Веника… Просил продолжить… А полковник Геворкян даже наградил нас увольнительной на пятницу.
— Да ты что?! — воскликнул Дятлов, снимая наушники.
— Истину говорю! В пятницу идём на «Пиковую даму»!
Дятлов мгновенно сник.
— Я никуда не пойду!
— А кто заставляет нас идти в театр?
— Что? — переспросил Шурик, вновь снимая наушники.
— Я говорю, кто нам мешает распорядиться увольнительной более творчески.
— Как именно?
— Я приглашаю вас на торжества, посвящённые моему заселению в новую квартиру. А билеты в театр продадим или подарим её хозяевам. Они, хоть и алкоголики, но люди не лишённые творческих порывов!
Дятлов планом остался доволен и рекомендовал ознакомить с ним Веника. Зайдя к нему в комнату, Герман обнаружил приятеля стоящего перед зеркалом. Он тщательно укладывал свои густые рыжевато-пепельные волосы женской массажной щёткой. Не обращая на него внимания, Вениамин приблизился к зеркалу, откинул прядь волос и поскрёб длинным ногтем белую полоску пробора.
— Пля-а-а! Вся башка в перхоти!
— Это от переживаний, — участливо заметил его товарищ.
— Деревня ты всё же, Гематоген, не зря тебя «Живото?м» прозвали!
— Каким живото?м?
— Живот-Джавод, какая разница!.. Запомни, от переживаний бывают морщины, а перхоть — от воздержания!
Поскотину крылатая фраза понравилась. Он даже радостно заулыбался, предвкушая, как блеснёт ею в компании.
— Ты что смеёшься? Я серьёзно. В который раз замечаю, стоит мне две-три недели поспать одному, и тут же сыпется эта «штукатурка» на плечи, как снег на озимые!
— Так ты не один, ты с Аликом в комнате живёшь!
Вениамин оставил своё изображение в покое и повернулся к Поскотину. Его лицо было серьёзным.
— Ты больше так не шути! Я всяких извращенцев на дух не переношу! Ты мне про голубизну больше не намекай!
— Что так? Нормальные люди!
— Замолкни! Лучше послушай мою историю. Когда я работал в Управлении, завели мы «сигнал» на «голубых» из клуба любителей поэзии. К ним в то время как раз клеился второй секретарь английского посольства. Матёрый такой разведчик. Каждые выходные из Москвы приезжал. Для отвода глаз матрёшки в окру?ге скупал. Со всех полок смёл, уже к плюшевым мишкам стал присматриваться.
— А они-то чем ему приглянулись?!
— Не перебивай! Повадились наши поэты хаживать в старый дом, в котором то ли Мейерхольд, то ли Михоэлс жил. Подремонтировали его и давай в нём друг другу стишки читать. А дом тот — в старом районе. Тихо, никакого движения, не подступишься! Днём с трибун всё больше про Ленина, да про партию стихи читают, а к вечеру, как соберутся, — такие рифмы загибали! Вот и стал туда англичанин наведываться. По-русски через пень на колоду, однако, стоит им пару строк из Мандельштама прочесть, так он — в слёзы! Хитрющий был, бестия! А у нас в городе одних оборонных заводов — в десять раз больше, чем общественных уборных. Вот и дало нам начальство наказ — изловить шпиона и задокументировать его преступную деятельность.
— Ну, и?..
— Что, «ну, и»? Накрутили мы в том доме дырок под визиры с микрофонами. Благо дом ещё до революции построили, свёрла как в масло входили. А во флигеле, закрытом нами якобы на ремонт, устроили наблюдательный пункт. Короче, сидели там днём и ночью, как в курятнике. Вонь, окно не откроешь, вместо туалета — параша, ночью холодно, днём в трусах ходим.