Либеральный фашизм: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Если Муссолини «стоял на плечах» Сореля, то сам Сорель в значительной степени опирался на Руссо и Робеспьера. Краткий обзор интеллектуальных истоков фашистского учения следует начать с романтического национализма XVIII века, а также обратиться к философии Жана Жака Руссо, который вполне обоснованно может считаться отцом современного фашизма.

На протяжении нескольких веков историки ведут спор о значении Великой французской революции. Во многих отношениях их разногласия по поводу данного события отражают фундаментальное различие между либерализмом и консерватизмом (сравните, например, точки зрения Уильяма Вордсворта и Эдмунда Бёрка). Даже принятое в наше время различие между левыми и правыми основано на расположении мест в революционном собрании.

Как бы то ни было, но один момент не вызывает возражений: Французская революция была первой тоталитарной революцией, матерью современного тоталитаризма и духовной основой итальянской фашистской, немецкой нацистской и русской коммунистической революций. Это ограничившее права личности национально-популистское восстание возглавил и осуществил авангард, состоявший из прогрессивно настроенной части интеллигенции, полный решимости заменить христианство политической «религией», которая прославляла народ, а в роли «священников» выступили представители революционного авангарда. Как говорил Робеспьер, «народ всегда важнее, чем отдельные личности... народ безупречен, а человек слаб». В любом случае отдельными личностями всегда можно пожертвовать[64].

Идеи Робеспьера были результатом тщательного изучения трудов Руссо, теория «общей воли» которого стала интеллектуальной основой всех современных разновидностей тоталитаризма. Согласно Руссо, люди, живущие в соответствии с общей волей, являются «свободными» и «добродетельными», а те, кто противится ей, — преступники, дураки или еретики. Этих врагов общего блага необходимо заставить покориться общей воле. Он описал это санкционированное государством насилие словами Джорджа Оруэлла как «принуждение людей к свободе». Именно Руссо изначально одобрил суверенную волю масс, отвергнув принципы демократии как порочные и бесчестные. Такие демократические механизмы, как голосование на выборах, создание представительных органов и так далее, «вряд ли необходимы, когда правительство исполнено благих намерений», по глубокомысленному замечанию Руссо. «Правители прекрасно знают, что общая воля всегда принимает ту сторону, которая наиболее благоприятна для интересов общества, то есть наиболее справедлива; поэтому чтобы следовать общей воле, достаточно поступать справедливо»[65].

Стремление представлять фашизм и коммунизм как движения более демократичные, чем сама демократия, было аксиомой для их апологетов XX века в Европе и Америке. «Движение» выражало интересы народа, истинной нации и являлось проявлением провиденциальной исторической миссии этой нации, в то время как парламентская демократия была коррумпированной, фальшивой, противоестественной[66]. Но суть общей воли гораздо глубже, чем тривиальная рационализация легитимности посредством популистской риторики. Идея «общей воли» привела к возникновению истинно светской религии из мистических аккордов национализма, религии, в которой «народ» фактически поклоняется самому себе[67]. В силу того, что отдельные личности не могли быть «свободными», не являясь частью группы, их существование оказывалось лишенным смысла и цели в отрыве от коллектива.

Отсюда также следовало, что если новым богом был народ, то для самого Господа места не оставалось. В «Общественном договоре» Руссо говорит нам о том, что из-за разделения в христианстве Бога и Цезаря «люди никогда не знали, следует ли им подчиняться государственной власти или священнику». Вместо этой модели Руссо предложил общество, в котором религия и политика прекрасно дополняют друг друга. Лояльность по отношению к государству и лояльность по отношению к божеству должны пониматься одинаково.

Немецкий философ и богослов Иоганн Готфрид фон Гердер, которого не совсем обоснованно считают основоположником нацизма, заимствовал политические аргументы Руссо и приложил их к культуре. Общая воля была уникальной для каждого народа, по мнению Гердера, вследствие Исторической и духовной самобытности любой нации. Благодаря этому романтическому акценту многие представители интеллигенции и люди творческих профессий стали говорить о самобытности или превосходстве рас, наций и культур. Но тоталитарные режимы XX века прежде всего обязаны именно обожествляемому Руссо объединению граждан под руководствам самого мощного из когда-либо предложенных в политической философий государства. Народ в концепции Руссо определяется не по этнической принадлежности, не по географическому положению и не по традициям. Это объединение в большей степени происходит благодаря насаждаемой всесильным богом-государством общей воли, которая находит выражение в догмах «гражданской религии», как назвал ее сам Руссо. Те, кто отрицает коллективный дух сообщества, живут за пределами государства и не имеют права претендовать на его защиту. И в самом деле, государство не просто не обязано защищать антисоциальные личности или их группы, оно вынуждено покончить с ними[68].

Французские революционеры применили эти принципы на практике. Например, Руссо предложил, чтобы Польша создала националистические праздники и символы как основу для новой светской веры. Поэтому якобинцы, которые знали все работы Руссо почти наизусть, немедленно приступили к созданию новой массовой тоталитарной религии. Робеспьер утверждал, что только «религиозный инстинкт» может защитить революцию от «кислоты скептицизма». Но революционеры также знали, что прежде, чем государство сможет претендовать на такой уровень веры, они должны будут уничтожить все следы «лживого» христианства. Поэтому они приступили к широкой кампании, нацеленной на свержение христианства. Они заменили почитаемые праздники языческими, националистическими празднествами. Собор Парижской Богоматери был переименован в Храм Разума. По всей стране стали отмечать сотни языческих по своей сути праздников, прославляющих такие абстрактные понятия, как «разум», «нация» и «братство».

Италия Муссолини просто скопировала данную стратегию. Итальянские фашисты устраивали пышные зрелища и проводили сложные языческие обряды, чтобы убедить массы и мир, что «фашизм — это религия» (как часто заявлял Муссолини). «Две религии борются сегодня за... власть над миром — черная и красная, — писал Муссолини в 1919 году. — Мы объявляем себя еретиками». В 1920 году он объяснял: «Мы усердно работали, чтобы... дать итальянцам “религиозную концепцию нации” <...> чтобы заложить основы итальянского величия. Религиозное понятие итальянизма... должно стать побудительным мотивом и основным направлением нашей жизни»[69].

Конечно, Италии пришлось столкнуться с проблемой, суть которой состояла в том, что столица государства также была столицей всемирной католической церкви. По существу борьба между светской и традиционной религиями осложнялась политикой местных властей и уникальностью итальянской культуры (как мы увидим далее, в Германии таких препятствий не было). Католическая церковь быстро осознала, что задумал Муссолини. В своей энциклике 1931 года Non abbiamo bisogno[70] Ватикан обвинил фашистов в «поклонении государству» и осудил их стремление «монополизировать молодых людей, чтобы использовать их исключительно в нуждах партии и режима, основанного на идеологии, которая сводится к истинно языческому поклонению перед государством»[71].

Мысль о священниках и лидерах, олицетворяющих дух или общую волю народа, настолько современна, что ниспровергает традиционную религию. Но желание наделить некоторые слои общества или отдельных правителей религиозной властью возникало еще в глубокой древности и может даже корениться в самой человеческой природе. Заявление (возможно, вымышленное) Людовика XIV «государство — это я» воплощает идею, согласно которой правитель и государство являются одним целым. Революционерам удалось не просто сохранить это учение, но сделать источником легитимности не Бога, а народ, нацию либо саму идею прогресса. Наполеон, революционный генерал, подчинил себе Францию при помощи именно такого распоряжения. Он был светским диктатором и стремился к дальнейшему революционному освобождению народов Европы. Его победы над Австро-Венгерской империей дали повод порабощенным Габсбургами народам приветствовать его как «великого освободителя». Он пытался подорвать авторитет католической церкви, провозгласив себя императором Священной Римской империи и приказав своим войскам превращать соборы в конюшни. Наполеоновские войска несли с собой бациллу обожествленного национализма в духе Руссо.

Таким образом, оказываются развенчанными как славный миф левых, так и главное обвинение правых, состоящие в том, что Французская революция была источником рационализма. На самом деле это не так. Революция была романтическим духовным протестом, попыткой заменить христианского Бога якобинским. Обращения к разуму были плохо завуалированными призывами к новому персонифицированному богу революции. Робеспьер презирал атеизм и атеистов, считая и то и другое признаками морального разложения монархии, и верил в «Вечное Существо, которое оказывает значительное влияние на судьбы народов и которое... наблюдает за Французской революцией совершенно особым образом»[72]. Чтобы революция была успешной, Робеспьеру пришлось заставить народ признать этого бога, который говорил через него и Посредством общей воли.

Только таким образом Робеспьер мог реализовать мечту, которая позднее увлечет нацистов, коммунистов и прогрессивистов: создание «новых людей». «Я убежден, — провозглашал он, — в необходимости проведения полного обновления и, если так можно выразиться, в необходимости создания новых людей». (С этой целью он провел закон, предписывающий забирать детей у их родителей и обучать их в школах-интернатах.) Как писал Алексис Токвиль, революционным деятелям «была присуща фанатичная вера в свое призвание, которое они видели в трансформации социальной системы сверху донизу и перерождении всего человеческого рода». Позднее он признал, что Французская революция стала «религиозным возрождением» и идеологией, давшей начало такой «разновидности религии», которая, «подобно исламу с его апостолами, боевиками и мучениками, захватила весь мир»[73].

Фашизм остался в долгу перед Французской революцией и по ряду других причин. Робеспьер, как Сорель и его наследники, считал насилие средством, обеспечивающим верность масс идеалам революции: «Если источник народного правления в мирное время — это добродетель, то во время революции этими источниками одновременно становятся и добродетель, и террор: добродетель, без которой террор становится фатальным, и террор, без которого добродетель бессильна. Террор есть не что иное, как справедливость, быстрая, тяжелая, негибкая; поэтому она и есть проявление добродетели; это не столько особый принцип, сколько результат общего принципа демократии применительно к наиболее насущным потребностям нашей страны»[74].

«Впервые в истории, — пишет историк Мариса Линтон, — террор стал официальной политикой правительства, нацеленной на применение насилия для достижения некоторой более значимой политической цели». Ирония пропала даром для большевиков, самопровозглашенных наследников Великой французской революции, которые определили фашизм, а не свою собственную систему, как «откровенно террористическую диктатуру»[75].

Полезность террора была многогранной, но одним из главных преимуществ была его способность поддерживать постоянное ощущение кризиса. Кризис принято считать основным механизмом фашизма, так как он мгновенно прекращает полемику и демократическое обсуждение. Вот почему все фашистские движения прилагают значительные усилия, для того чтобы поддерживать характерную для чрезвычайного положения напряженную обстановку. В странах Запада этому способствовала Первая мировая война.

Известно, что Муссолини и Ленин совершенно одинаково отреагировали на известие о войне: «Социалистический Интернационал мертв». И они были правы. По всей Европе (а затем и в Америке) социалисты и представители других левых партий голосовали за войну, отказываясь от доктрин международной солидарности и от догмы, согласно которой эта война была капиталистической и империалистической. После двух месяцев следования данной партийной линии Муссолини начал склоняться в сторону так называемого интервенционизма. В октябре 1914 года он написал редакционную статью в Avanti!, где объяснял свою новую провоенную позицию, сводя воедино марксизм, прагматизм и авантюризм. Партия, «которая хочет войти в историю, а также творить историю в той мере, насколько это допустимо, не может ценой самоубийства придерживаться линии, опирающейся на некоторую, не подлежащую сомнению догму или вечный закон в отрыве от железной необходимости [изменения]». Он процитировал предостережение Маркса, согласно которому «тот, кто разрабатывает постоянную программу на будущее, является реакционером». Он заявил, что если партия будет следовать букве, то это уничтожит ее дух[76].

Историк Дэвид Рэмси Стил полагает, что переход Муссолини в лагерь сторонников войны «вызвал такой же резонанс, как и сделанное 50 лет спустя заявление [Че] Гевары о том, что он отправляется во Вьетнам, чтобы помочь населению Юга защититься от агрессии Северного Вьетнама»[77]. Это хорошая позиция, но она обходит вниманием тот факт, что социалисты в Европе и Америке сплоченно выступали в поддержку войны главным образом потому, что это отвечало стремлениям народных масс. Наиболее шокирующий пример продемонстрировали социалисты в парламенте Германии, проголосовав за предоставление кредитов для финансирования войны. Даже в Соединенных Штатах подавляющее большинство социалистов и прогрессивистов поддержали американскую интервенцию с такой кровожадностью, которая должна была бы смутить их наследников сегодня, если те посчитают нужным потратить время на изучение истории их же собственного движения.

Это важный момент. Безусловно, Первая мировая война произвела на свет фашизм, она также породила антифашистскую пропаганду. С того момента, когда Муссолини выступил в поддержку войны, итальянские социалисты стали стыдить его за ересь. Вопрос «СМpages?»[78] стал главным в негласной кампании против Муссолини. Его обвиняли в получении денег от оружейных баронов, а также мрачно намекали на финансовую поддержку из Франции. Обе эти точки зрения ничем не подкреплены. С самого начала фашизм назвали «правым» не потому, что он на самом деле был таковым, а потому что коммунисты посчитали, что это лучший вариант наказания за отступничество (и даже если фашизм действительно обладал правым уклоном в некотором давно забытом доктринальном смысле, он продолжал оставаться социализмом правого толка). Он всегда был таким. В конце концов если поддержка войны считается объективным признаком правого уклона, то Мамаша Джонс[79] тоже была ярой сторонницей правых взглядов. Такая динамика актуальна и сегодня, так как, для того чтобы прослыть «правым» в определенных кругах, достаточно поддерживать войну в Ираке.

Муссолини признавал, что фашизм воспринимается как «правое движение», однако он всегда давал понять, что источником вдохновения и духовной родиной для него был социализм. «Я в ваших рядах сегодня, потому что все вы еще любите меня, — говорил он итальянским социалистам. — Что бы ни случилось, вы не потеряете меня. Двенадцать лет моей жизни в партии должны быть достаточной гарантией моей веры в социализм. Социализм в моей крови». Муссолини ушел из редакции Avanti!, однако он никогда не отрекался от любви к своему делу. «Вы думаете, что можете выгнать меня, но увидите, что я еще вернусь, — предупреждал он. — Я социалист и останусь им, и мои убеждения никогда не изменятся! Они укоренились очень глубоко»[80].

Тем не менее Муссолини был вынужден выйти из партийной организации. Он присоединился к группе радикалов под названием Fascio Autonomo d’Azione Rivoluzionaria[81], выступавших в поддержку войны, и быстро стал их лидером. Опять же Муссолини не перешел на сторону правых. Приводимые им аргументы за вступление в войну были левыми по своей сути и в значительной степени перекликались с аргументами либеральных и левых американских интервентов, таких как Вудро Вильсон, Джон Дьюи и Уолтер Липпман. Он и принявшие его сторону «отступники» настаивали на том, что война ведется против реакционных немцев и Австро-Венгерской империи за освобождение других народов от ига империализма, а также способствует делу социалистической революции в Италии, истинно «пролетарском государстве».

Муссолини основал новую газету Il Popolo d’Italia («Народ Италии»), Само ее название символично, поскольку отражает некоторые изменения в мышлении Муссолини и проясняет главное различие между социализмом и фашизмом. Социализм основывался на марксистском утверждении, что общие интересы объединяют «рабочих» как класс в большей степени, чем какие-либо иные критерии. В лозунге «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» была заложена мысль о приоритете класса, класс становился важнее, чем раса, национальность, религия, язык, культура или любой другой «опиум» для народа. Муссолини было ясно не только то, что это предположение неверно по своей сути, но и что не стоит пытаться его опровергнуть. Если Сорель учил, что марксизм представляет собой совокупность полезных мифов, а не научный факт, почему бы не использовать еще больше полезных мифов при наличии таковых? «Я видел, что интернационализм начинает рушиться», — признался Муссолини позднее. Было «крайне глупо» полагать, что классовое сознание когда-либо сможет стать для людей сильнее зова нации и культуры[82]. «Национальное чувство существует, и отрицать его нельзя», — говорил Муссолини. Тогда то, что называли социализмом, на самом деле было всего лишь его разновидностью, т. е. международным социализмом. Муссолини стремился создать новый социализм, социализм в границах одного государства, национал-социализм, дополнительным преимуществом которого была реальная возможность его создания. Старая социалистическая партия препятствовала движению в данном направлении, а, значит, это было «необходимым». Муссолини писал в II Popolo d’Italia: «Надо убить партию ради спасения социализма». В другом номере своей газеты он призывал : «Пролетарии, выходите на улицы и площади с нами и кричите: “Долой коррумпированную меркантильную политику итальянской буржуазии! Да здравствует освободительная война народов!”»[83].

В 1915 году Муссолини был призван на службу в армию. Он смело сражался и даже был ранен осколком снаряда в ногу. Война послужила катализатором его мышления. Солдаты сражались как итальянцы, а не как «рабочие». Они жертвовали собой не во имя классовой борьбы, а во имя Италии. Он начал формулировать идею, известную как тринчерокрация[84]. Суть ее сводится к тому, что ветераны заслужили право управлять страной, потому что они многим пожертвовали и обладали дисциплиной, способной улучшить бедственное положение Италии (в наши дни отголоски этого убеждения можно обнаружить в эпитете chicken hawk[85]). «Окопный социализм» казался гораздо более правдоподобным, чем социализм заводского цеха, потому что Муссолини знал о нем не понаслышке. 23 марта 1919 года с целью сформировать народный фронт левых сторонников войны Муссолини и несколько его соратников основали движение Fasci di Combattimento[86] в Милане. В него вошли не только ветераны-социалисты, но и футуристы, анархисты, националисты и синдикалисты.

Вот некоторые выдержки из их программы:

• снижение возрастного ценза до 18 лет, минимального возраста для избрания в органы власти до 25 лет, а также всеобщее избирательное право, в том числе и для женщин;

• упразднение Сената и создание Национального технического совета по вопросам интеллектуального и физического труда, промышленности, торговли и культуры;

• окончание призыва;

• отмена дворянских титулов;

• внешняя политика, направленная на расширение волеизъявления и власти Италии, в противоположность всем иностранным империалистическим державам;

• незамедлительное принятие государственного закона, устанавливающего нормированный 8-часовой рабочий день для всех работников;

[64] Himmelfarb G. The Idea of Compassion: The British vs. the French Enlightenment // Public Interest. 2001. Fall. No. 145.

[65] Rousseau J.-J. The Social Contract and Discourses. N. Y: Dutton, 1950. P. 297.

[66] Например, в 1924 году итальянский теоретик фашизма Джузеппе Боттаи пишет в работе «Фашизм как интеллектуальная революция» (Fascism as an Intellectual Revolution): «Если под демократией понимается предоставление всем гражданам возможности принимать активное участие в жизни государства, то никто не станет отрицать бессмертия демократии. Французская революция сделала такую возможность исторически и этически конкретной, причем настолько, что в результате возникло неистребимое право, которое прочно укоренилось в индивидуальном сознании вне зависимости от абстрактных обращений к бессмертным принципам или достижениям современной философии» (см.: Schnapp J. T. A. Primer of Italian Fascism. Lincoln: University of Nebraska Press, 2000. P. 82).

[67] См.: Mosse G. L. The Nationalization of the Masses: Political Symbolism and Mass Movements in Germany from the Napoleonic Wars Through the Third Reich. N. Y.: Fertig, 2001; Mosse G. L. Fascism and the French Revolution // Journal of Contemporary History 24. 1989. Jan. No. 1. Pp. 5-26.

[68] Замечание о том, что государство Руссо является самой «значительной из всех концепций, которые можно найти в политической философии», принадлежит Роберту Нисбету (см.: Nisbet R. The Present Age: Progress and Anarchy in Modern America. N. Y.: Harper & Row, 1988. P. 52).

[69] Теоретик фашизма Джузеппе Боттаи говорил: «Фашизм был для моих товарищей и меня самого всего лишь способом продолжения войны, превращения ее ценностей в гражданскую религию» (цит. по: Fascism as Intellectual Revolution. P. 20). Аугусто Турати, секретарь партии и самопровозглашенный «новый апостол религии Отечества», в своих обращениях к итальянской молодежи пояснял, что новая «фашистская религия» требует «абсолютной веры; веры в фашизм, в дуче, в революцию такой же, как вера в Бога... Мы принимаем революцию с гордостью, точно так же, как эти принципы, даже если понимаем, что они ошибочны, и мы принимаем их без обсуждения».

[70] Non abbiamo bisogmo (итал.) — «Мы не нуждаемся». — Примеч. перев.

[71] Pope in Encyclical Denounces Fascisti and Defends Clubs // New York Times. 1931. July 4; Everything Is Promised // Time. 1931. July 13; см. также: Gentile E. Politics as Religion. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 2006. P. 95.

[72] Nicholls D. God and Government in an «Age of Reason». London: Routledge, 1995. P. 80.

[73] Этот закон был принят Конвентом, но никогда не выполнялся в полной мере. (Himmelfarb. Idea of Compassion. Цит. no: The Old Regime and the French Revolution. N. Y: Ancho, 1955. P. 156).

[74] Robespierre. Speech. 1794. Feb. 5 // Modern Histoiy Sourcebook: http:// www.fordham.edu/halsall/mod/robespierre-terror.htm.

[75] Linton M. Robespierre and the Terror // History Today. 2006. Aug. 1.

[76] Bosworth R. J. B. The Italian Dictatorship: Problems and Perspectives in the Interpretation of Mussolini and Fascism. London: Arnold, 1998. P. 104.

[77] Steele D. R. The Mystery of Fascism // Liberty. http://www.la-articles.org.uk/fascism.htm (доступ к ресурсу: 13 марта 2007 года).

[78] Chi paga (итал.) — «Кто ему платит». — Примеч. перев.

[79] Мэри Харрис Джонс (Mary Harris Jones, более известная как Мамаша Джонс, 1837-1930) — выдающийся профсоюзный и общественный деятель, активист объединения Индустриальные рабочие мира.

[80] Muravchik. Heaven on Earth. P. 148, со ссылкой на: Sarfatti M. G. The Life of Benito Mussolini. N. Y,: Stokes, 1925. P. 263.

[81] Fascio Autonomo d’Azione Rivoluzionaria (итал.) — Союз автономного революционного действия. — Примеч. перев.

[82] Mussolini. My Rise and Fall. P. 36.

[83] Muravchik. Heaven on Earth. P. 149, со ссылкой на: Ridley J. Mussolini: A Biography. N. Y.: St. Martin’s, 1997. P. 71.

[84] Тринчерокрация — «траншейная аристократия».

[85] Chicken hawk (англ.) — политический эпитет, употребляемый в США для критики политика, чиновника или комментатора, который активно поддерживает войну, хотя сам всячески уклонялся от военной службы. — Примеч. перев.

[86] Fasci di Combattimento (итал.) — Итальянский союз борьбы. — Примеч. перев.