Тысяча акров: читать начало книги онлайн

– Да уж, нас будто со спущенными штанами застукали, – вздохнула я.

Джесс засмеялся, и я вместе с ним. На секунду все произошедшее вдруг отступило, стало далеким и неважным. Мы стояли на свалке, окрыленные, среди благоухающих цветов со взглядами, устремленными в будущее… Но только правы ли мы были?

– Вроде отпустило, – с облегчением вздохнул Джесс. – Поговорили, и положение уже не кажется таким серьезным. Спасибо.

Он ласково мне улыбнулся, притянул к себе за руку и поцеловал. Странное чувство – будто кончилось слепое нелепое блуждание. Огромный залитый солнцем мир исчез, и остались только его мягкие губы. Я испугалась до оторопи, но и поняла, как сильно жаждала его все это время.

Книга третья

18

К западу, на Великих равнинах, бескрайние пастбища и пшеничные поля, принадлежащие фермерам, уходили за горизонт. Даже в соседних Небраске и Южной Дакоте были владения, рядом с которыми ферма отца казалась крошечной. В Калифорнии корпорации засаживали помидорами, морковью и брокколи километры земли. Однако в округе Зебулон тысячей акров могли похвастаться немногие. И не то чтобы люди здесь были менее амбициозными (некоторые из них не отказались бы прибрать к рукам сотню-другую акров, а то и весь округ), просто так сложилось, что Зебулон осваивали не богачи с мешками денег, а бедняки, которым неожиданно выпал счастливый билет. Знали ли они, что реальность, поначалу такая пугающая, превзойдет самые беззастенчивые посулы лукавых продавцов и самые смелые их надежды?

Тысячи лет эти земли покрывала вода. Несчетные поколения птиц, зверей, насекомых и растений рождались здесь и умирали. Листья, семена, перья, чешуйки, плоть, кости, лепестки, пыльца – все, что отжило, лениво погружалось в теплые дремотные воды и опускалось на дно в жирный ил, смешиваясь с ним и становясь его частью. Эти картины, рожденные воображением, завораживали меня. Я представляла, как миллионы птиц, слетающихся на ночлег, закрывали крыльями закатное солнце, как весной воздух звенел от их брачных песен и как еле слышный шелест крыльев и плеск тоненьких лапок, многократно помноженный, превращался в громкий гул, заглушающий все остальные звуки. Воздух трепетал от птичьих крыльев, а вода кишела рыбой. Мне нравилось представлять все это кипучее многообразие, потому что оно стало землей, самой щедрой, самой тучной, самой наполненной прошлым и будущим изобилием жизни.

Вода надежно охраняла это сокровище, но вот пришел человек, проложил трубы и выкопал дренажные колодцы, и на благодатной земле, дававшей обильную пищу всему живому, так же обильно расцвели заговоры и интриги. Битва шла за каждый акр. И за каждой фермой стояла история беззаветной и безоглядной борьбы. Отец знал, кому принадлежит каждый, даже самый крохотный участок плодородной земли вплоть до Кэбота, Пайка и Гров-Сити. Мог рассказать, как земля попала в руки к нынешнему хозяину, как он ее возделывает и что делает неправильно, кто ее унаследует и на какие уловки придется ради этого пойти. Из каждой подобной истории, помню, следовал урок: «усердно трудись» (первые поселенцы сами рыли дренажные канавы и пахали поля – никакой техники у них не было), «уважай старших» (старики, не имевшие собственных наследников, оставляли земли соседским детям, если те были послушными и с радостью помогали им на ферме), «не болтай о своих делах» и «не хвастайся успехами». История нашей фермы, конечно, была самой поучительной, и несмотря на то, что отец рассказывал ее нечасто, знали мы ее почти наизусть. Если вкратце, Сэм, Джон и позднее мой отец деньгами никогда не сорили и держали ухо востро, и когда соседи разорялись, выкупали у них то, что те не могли удержать. Наши владения медленно, но верно расползались по окрестностям, как чернильное пятно по льняной салфетке, и так же, как оно, внушал нам отец, ничем уже не могли быть вытравлены.

Меня занимала история семьи, но задавать вопросы у нас было не принято. Мой прадед Сэм выдал свою дочь Эдит за Джона, когда ей было шестнадцать, а ему – тридцать три, и к семейным ста шестидесяти акрам добавились восемьдесят акров жениха. Через два года после свадьбы родился мой отец, а следом за ним еще две девочки, Марта и Луиза, которые, правда, долго не прожили, умерли в 1917 году от эпидемии испанки. Сама Эдит, тихая и молчаливая женщина, угасла в сорок три года. Муж, тогда еще крепкий пятидесятидевятилетний фермер, пережил ее на восемь лет. Мне всегда было интересно, как она относилась к нему, что о нем думала. Вдруг причиной ее молчаливости был не сдержанный характер, а страх. Она полностью зависела от окружавших ее мужчин и никуда не могла деться с фермы. Она не водила машину. У нее, скорее всего, не имелось собственных денег. Но об этом, конечно, нам никто не рассказывал.

В год ее смерти ферма значительно расширилась. Сначала дед купил сто восемьдесят акров в юго-западном углу, а затем, через пару месяцев, все в том же 1938 году, еще двести двадцать акров восточнее. Мой отец всегда утверждал, что залогом такого успеха была бережливость: дед сэкономил на технике и, когда землю выставили на продажу, смог предложить более выгодную цену, чем все остальные, накинув по доллару за акр. Уже позднее я узнала, что так обстояло дело только с первой покупкой. История присоединения второго надела была более запутанной и менее поучительной. Владел им Мэл Скотт, женатый на сестре Ньюта Стэнли. Фермером он считался плохоньким, но земля у него была хорошая и площадь по тем временам приличная. Только дела у Мэла шли все хуже и хуже, а обращаться к родственникам жены за советом и поддержкой он не хотел, боясь позора. И жене запретил видеться с семьей, потому что и она сама, и дети ходили в жутких обносках. И в церковь их не пускал, и в гости. Понимая, что это уже предел, Мэл обратился за советом и помощью к моему отцу, своему соседу. Дело, конечно, постыдное, но все же не так унизительно, как идти к Ньюту Стэнли или к другим богатым братьям жены, которые с самого начала не одобряли их брак, хоть и препон не ставили. Отец ссудил Мэлу небольшую сумму (лишних денег тогда ни у кого не водилось), но хватило ее ненадолго.

Когда пришло время платить налоги, в карманах у Мэла оказалось пусто. Поздним ноябрьским вечером он постучал в переднюю дверь дедовского большого дома. Мое воображение рисовало ясную ветреную ночь, когда кажется, что землю охватывает пронзительный космический холод, – и продрогшего фермера, измученного отчаяньем, страхом и сомнениями. Сначала он постучал тихо-тихо, смущаясь и желая, чтобы его никто не услышал, потом громче и даже почти с гордостью (в конце концов, он борется, а не сидит сложа руки). Никто не ответил, свет в доме не горел, только со скотного двора доносился грохот кормушек. Мэл развернулся, видимо решив отправиться домой, но остановился, не дойдя до ступеней. Мороз пробирал до костей, а обратный путь был неблизким: того и гляди замерзнешь по дороге. Тогда Мэл постучал снова, уже громче, и позвал хозяев. Первым проснулся мой отец: окна его спальни как раз выходили на фасад. Он и открыл дверь ночному гостю. Когда спустился дед, в кухне зажгли лампу и ударили по рукам. Дед согласился погасить долги Мэла Скотта по налогам при условии, что тот отпишет ему свою ферму. При этом Мэл мог продолжать вести хозяйство и попытаться выкупить земли, когда цены на фермерскую продукцию восстановятся. Ведь налоги на самом деле были не так уж велики: двадцать лет назад их даже не замечали. Такие времена непременно снова наступят.

Мэл, успокоенный и немного согревшийся у потухшей, но еще не остывшей кухонной плиты, отправился домой. Он получил то, что хотел, однако в тот же миг, как только отступил панический страх разорения, преследовавший его последние годы, он вдруг понял, что хотел совсем другого. Пришло время, думал Мэл, продать землю и искать работу в большом городе. Но как пережить зиму? Придя домой, он долго не мог уснуть, взбудораженный колючим морозным воздухом и великой бедой, навалившаяся на беззащитную грудь континента, а еще планами поездки, мечтами о новой городской жизни и надеждами, что провал обернется победой. На следующий день он отписал ферму и занял еще немного денег на переезд. Моим отцу и деду отошла вся земля вместе с последним оставшимся на полях урожаем. Здания фермы разобрали, когда я была подростком, после этого угол Мэла окончательно слился с окружающими полями, и лишь смутные очертания пруда да заполненная водой яма старого колодца напоминали о том, что здесь когда-то жили люди.

Узнав о сделке, братья Стэнли пришли в ярость. Говорили, что мой отец мошенничеством заполучил ферму по цене налогов и за смехотворную сумму, накинутую сверху, чтобы поскорее спровадить соседей. Отец никогда не рассказывал об этой покупке, все подробности я узнала из слухов и сплетен лишь тридцать лет спустя. Удивительно, но эта история не бросила тень ни на деда, ни на отца. Сделка есть сделка, а благотворительностью никто заниматься не обязан. Но почему же тогда отец избегал разговоров о том приобретении? Само ли оно упало ему в руки или он намеренно воспользовался неопытностью и бедностью соседей? Теперь уже не узнать. С другой стороны, отец вообще никогда разговорчивостью не отличался. «Чем меньше болтаешь, тем лучше» – этому принципу он следовал всю жизнь.

Смерть моей мамы тоже совпала с покупкой земли. Помню, после похоронной процессии, церковной службы, погребения и поминального обеда, накрытого Мэри Ливингстон и Элизабет Эриксон у нас дома, я вызвалась помочь миссис Эриксон отнести назад тарелки. Оставив посуду возле раковины, я не стала возвращаться домой, а прошла в гостиную. Клетка с попугаем стояла закрытая покрывалом, собак было не видно, Эриксоны еще не вернулись от нас. Дом казался пустым и безжизненным. На диване валялись книги и газеты, я сдвинула их в сторону и села. Попугай что-то бормотал и возился, перебирая лапками по жердочке. В комнату вошла кошка и потерлась спиной о стул. Было хорошо сидеть в тишине, в молчаливой компании животных. Тогда я в первый раз ощутила, как скорбь странным образом смешивается с облегчением от осознания самой себя: ты же жив и здоров, как раньше, значит, все в порядке. В таком состоянии на все вопросы сочувствующих человек отвечает, что с ним «все нормально, все хорошо», но значит это лишь, что он осознает себя, он живет. Несмотря ни на что.

Я так и сидела, наслаждаясь привычным покоем, царившим в этом доме, когда в комнату вошла миссис Эриксон. Она внимательно посмотрела на меня и села рядом, вытерев руки о клетчатое кухонное полотенце, пришитое к ее переднику.

– Джинни, девочка моя, понимаю, что тебе и так сейчас нелегко, но сказать придется: мы с Кэлом продаем ферму твоему отцу и уезжаем в Чикаго. Дела идут плохо – мы не справляемся.

Я посмотрела на нее – она не отвела глаз. Что я тогда почувствовала? Вероятно, как из моей жизни исчезает все доброе, светлое и радостное. Все человечное. Мне было четырнадцать, я не была ни придирчивой, ни капризной, но, полагаю, ясно понимала, какое безрадостное и суровое будущее мне предстоит: только работа на ферме, домашнее хозяйство и забота о Кэролайн, которой только исполнилось шесть. Точно помню, что тогда не заплакала – после маминых похорон у меня просто не осталось слез.

– Как я хочу поехать с вами, – только и смогла произнести я.

– Если бы мы могли…

Миссис Эриксон заплакала. Кто-то вошел на кухню, гремя тарелками. Она поднялась с дивана.

– Можно открыть клетку? – попросила я.

Она кивнула, сдернула покрывало и вышла. А я сидела и смотрела на зеленую спину попугая и его необычайно подвижную шею: голова крутилась, как на шарнирах. Потом попугай зацепился клювом за перекладину, на которой сидел, и развернулся ко мне.

– Привет, Магеллан, – кивнула я ему.

– Сидеть! Апорт! – прокричал он.

Я засмеялась.

Эриксоны уехали через три недели. Отец накрепко заколотил дом, чтобы защитить его от ветра и пыли. Пять лет спустя туда въехали мы с Таем. Странно, но я совсем не думала о прошлом: о маме, об Эриксонах, о детстве. Это был просто новый дом, который можно обустраивать по своему вкусу и ждать, когда он наполниться детскими голосами и веселым шумом.

Смерть мамы нисколько не повлияла на папины планы по расширению фермы. Он даже не подумал что-то переносить, откладывать и уж тем более отменять. Тысячи раз я видела его за работой, на тракторе или комбайне. Четко и уверенно делал он полосу за полосой. И каждый раз я с удивлением замечала, что эта картина пробуждает во мне полуистертое чувство любви к нему и желание простить, если я сознательно не подавляла раздражение. В такие моменты велик был соблазн убедить себя, что все хорошо, все так, как и должно быть. В такие моменты удавалось смирить собственный дух и казалось, что этого можно достичь простым усилием воли.

Монотонное гудение мотора умиротворяло, но стоило взглянуть вокруг, как возникало беспокойное чувство. Поля, казавшиеся постоянными, на самом деле все время перемещались: от одного фермера к другому. Как сказал бы мой отец, «каждый получает то, что заслужил, сам верша свою удачу».

19