Замри, как колибри (сборник): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В этом необратимом движении к полному уничтожению наступит, похоже, момент во времени и пространстве, когда ему станет ясно как день, что он ровным счетом ничего не создал и не уничтожил. Тогда все, что он, по собственному убеждению, исказил, извратил, истребил, изничтожил, воскреснет, дабы предать его осмеянию. И он останется один в пустоте – конечным символом опустошенности и небытия. Его охватит такой страх, что и клацание собственного скелета будет для его слуха не громче стука игральных костей по столу.

И когда, вы думаете, наступит этот роковой час? Да хоть сегодня. И вообще – разве время так уж важно? Человек уже изувечил и уничтожил миллиарды себе подобных, не говоря уж о зверях и птицах, или о микробах, или о тех подрывных мыслях, которых он боится еще больше, чем микробов. Что же, пусть себе шастает по всей вселенной, вооруженный своими острыми пыточными орудиями. Что такое, в конце концов, еще один миллион лет перед лицом самопознания? Время – это петля палача. Пусть себе растягивается и натягивается.

И вы все еще считаете, что художнику легче жить в Европе? Разумеется! Почему нет? В Европе, в Тимбукту, на острове Пасхи, в Патагонии, в Белуджистане… какая разница где? Везде, кроме того места, где вы находитесь. Такова логика сегодняшнего дня. Соберите свой слабый, многострадальный скелет, подставьте его чужим микробам, новым унижениям. Здесь вас до смерти замучила чесотка; там вас до смерти закусают комары. Итак, туда или сюда? Да куда угодно. Главное – знайте, что вы мученик и вам предстоит слагать напевы нездешней красоты. Когда ваш костер разгорится, они станут еще прекраснее. Ибо таков ваш удел, ваш жребий. Возблагодарите всеблагого Господа за то, что вы не такой, как другие. Дайте понять, что видите в этом достоинство, и вы получите еще больше ударов плетью, вас засекут до крови. А вам останется только подвывать и скрежетать зубами. Научитесь делать это как следует, и, возможно, получите Нобелевскую премию. А когда наступит ваш черед держать речь перед Стокгольмской королевской академией, не забудьте, что одно из величайших благ цивилизации – электрический стул.

Но вернемся в Европу… Европа, когда обитаешь в ней мысленно, очень похожа на любое другое место на земле. Единственное отличие, пожалуй, в том, что в Европе все эти мысли знакомы, все они могут обрести выражение и время от времени за них можно даже пострадать. В Европе вы вольны думать что угодно. В Европе вы вольны быть кем угодно. Европа находится в процессе постоянного бурления. А где бурление постоянно, не так важно, наверху вы или внизу. Важно лишь сознавать, что бурлит несравнимая плавильная печь духовных ценностей, а не атомная электростанция.

В биографической рапсодии «Наполеон», где Эли Фору удалось заглянуть в святая святых европейской души, уловить ее незримые огни, ее отчаянные судороги, ее метеоритные озарения, ее неистребимую анархию, есть такое место:

«Не думаю, что Наполеон когда-либо называл идеальную цель, предполагающую веру в одну из базовых ценностей – справедливость, свободу, счастье, – которым столь привержено большинство. Он постоянно апеллировал к дремлющей в массах энергии, которую он будил с помощью самых жестких средств, к чувству чести, которое он стимулировал, к духу соперничества, которое он поощрял. В то же время социальный оптимизм популярных лидеров – оптимизм, выдвигающий перед народом метафизического или социального идола, – предполагает немедленное отречение от их собственной свободы. Для того чтобы побудить людей поверить, сами эти лидеры принуждены уверовать в вещи, находящиеся за пределами их понимания и доступные всем; не прибегая к личному риску, к личному усилию, но всего лишь выдвигая определенный набор команд, преступая то, что обычно считается преступлением…»

Итак, стадо опять готово к паническому бегству, опять вытопчет на своем пути все и вся. И бурление это скрывает зловещее молчание – молчание хищного зверя в засаде. Европа готова к прыжку – но, очень может быть, в направлении, которого сегодня никто не подозревает. Сегодня она, внешне истощенная, явно разделенная, не имеющая ни вождя, ни отчетливо поставленной цели, кажется совершенно беспомощной. Ошибка, которую слишком часто совершают реалисты, заключается в том, что видимое отождествляется с действительным. Европа способна за одну ночь совершить головокружительный кульбит. Даже в теперешнем своем состоянии тревоги и озадаченности, в ощущении уязвленной гордости она сохраняет в себе достаточно энергии и достаточно равновесия, чтобы реализовать судьбоносные повороты. Не будем забывать, что все ярчайшие фигуры европейской истории (а их целая галактика) были личностями, мужчинами и женщинами, наделенными необычайным воображением. Это дар, проявившийся в каждом святом Франциске так же ярко, как в каждом Наполеоне, в каждом Данте – так же ярко, как в каждом Рабле, в каждом маркизе де Саде – так же ярко, как в каждой Жанне д’Арк. Дерзновение, вызвавшее к жизни великих святых, великих еретиков, великих ученых, великих философов, великих художников, великих «поэтов действия», – непременный компонент европейской души. Без него Европы не существует.

Если есть нечто, что насквозь пронизывает бытие Европы, это искусство. Непрерывное духовное общение, дающее себя почувствовать во всех сферах жизни, делает Европу мощной и одновременно уязвимой. Стоящую перед ней сейчас дилемму можно увидеть либо «по-европейски» (иными словами, страстно, поэтично, самоотверженно), либо бескрыло и компромиссно. Я верю в то, что Европа услышит голос своей художнической совести. Я убежден, что посредством своей особенной творческой энергии она найдет решение этой дилеммы – решение, без сомнения, bouleversante[102] и для остального мира.

Для нас наступил день гнева. Нам не раз был указан верный путь, но мы предпочли блуждать во тьме. Когда путеводные огни гаснут, будем благодарны и за то, что в нас осталось достаточно внутреннего горения; мы светимся как светлячки. Мы слишком много – и слишком мало – заимствовали от ослепительного света гения. Веками нам бывало достаточно купаться в фосфорическом блеске, какой излучали великие люди. Мы сидели и смотрели, вместо того чтобы самим подхватить зажженный факел. И наконец, чтобы ничто не сгорело от искр радости или безумия, предпочли холодный огонь.

Горе тем, которые идут в Египет за помощию, надеются на коней и полагаются на колесницы, потому что их много, и на всадников, потому что они весьма сильны, а на Святого Израилева не взирают и к Господу не прибегают!

Так говорится в Книге пророка Исаии (глава 31, стих 1).

А я говорю вам: «Даже если все наши создания сгинут и чистые сгинут с нечистыми, даже если сами пророки умолкнут, ничто не помешает приходу Сиона!»

Искание[103]

Перевод В. Минушина

«Что станешь делать, если я умру?» – такой вопрос автор задает матери своих четверых детей. В 1930 году в Германии, где шесть миллионов безработных. Георгу Дибберну в то время сорок один, в юности он провел несколько чудесных лет среди маори в Новой Зеландии. Теперь он сидит на пособии по бедности и все ценные вещи заложены или проданы. Все, кроме тридцатидвухфутовой лодки, которую он окрестил «Те Рапунга» – «Темное солнце» на языке маори. В Германии у него нет никакой надежды; он недостаточно подвержен стадному инстинкту, чтобы быть хорошим коммунистом, и недостаточно милитарист, чтобы быть хорошим нацистом. Он говорит начистоту с самим собой и решает, что не будет живым трупом. Возьмет лодку, поднимет парус и поплывет в Новую Зеландию, где его ждет мама Ранги, маорийская женщина – его духовная мать.

Вырваться или умереть! Такое решение в то или иное время приходится принимать всем нам. Не хлебом единым живет человек. Георг Дибберн повинуется внутреннему голосу, оставляет жену и детей, которых любит, и поднимает парус. Это отчаянный поступок – но это поступок! – а он не тот человек, который боится последствий своих поступков. У него уходит пять лет на то, чтобы добраться до Новой Зеландии, а когда он наконец добирается, мамы Ринги уже нет на свете, она умерла. Но в ходе длительного и плодотворного плавания Георг Дибберн находит себя. «Если мы в гармонии с жизнью, – делает он открытие, – жизнь нас поддерживает». Или, как он пишет в другом месте, «чем больше мы познаем себя – нашу индивидуальность, – тем больше познаем Бога».

Каждой мыслью, каждым поступком Георг Дибберн доказывает свою зрелость. «В настоящее время, – говорит он, – я уже не могу быть частью одной нации, только большей группы, человечества». А когда Георг Дибберн что-то говорит, он и думает, и действует согласно сказанному. Он плывет под флагом, который сам придумал; он придумал и свой собственный паспорт, в котором объявляет себя «гражданином мира». Что было бы, хочется спросить, если бы все, кто проповедует братство людей, последовали его примеру? Как долго продержались бы дурацкие барьеры и ограничения, вводимые национальной принадлежностью?

Важность этой книги, которая, собственно, есть бортовой журнал духовного путешествия, – в показываемом ею примере. Полагаясь единственно на себя, на свои духовные силы, Дибберн открывает ценность взаимозависимости. Находясь посреди океана, в полнейшей тишине просиживая долгие часы у румпеля, этот человек все обдумывает для себя. «Человеку нужны даль и одиночество», – говорит он. В море мало какие книги выдерживают испытание. Все, кроме Библии, летит за борт. «Я нахожу, что мои собственные мысли не менее интересны мыслей, выраженных в книгах». Сказать по правде, читатель, углубляясь в книгу, обнаружит, что мысли Георга Дибберна намного интересней мыслей большинства писателей. Георг Дибберн действительно думает. И чем больше он думает, тем более я нахожу в нем совпадений со всеми великими мыслителями. Но Георг Дибберн выше многих мыслителей в том, что он воплощает слова в действие. В этом он приближается к религиозным фигурам. «Я могу прийти к истине только через грех, – рассуждает он наедине с собой. – Отказ от попытки равносилен бездействию, которое равносильно прижизненной смерти. Смерть – расплата за грех, следовательно бездействие – грех».

Долгое путешествие – не бегство, а искание. Человек ищет способ быть полезным миру. К концу пути он понимает, что его предназначение в жизни – «служить мостом доброй воли». Un homme de bonne volonte![104] Он такой, этот Георг Дибберн, и даже больше. Настоящий крестоносец. Если он не сделает больше ничего, лишь оставит нам эту книгу, он одной ею окажет великую услугу человечеству. Она из разряда тех книг, которые действительно стимулируют, которые вдохновляют. Физические приключения, физические опасности ничто по сравнению с нравственными и духовными борениями, о которых он повествует. Он неизменно правдив и откровенен и чем больше обнажает душу, тем в большем оказывается согласии со своим ближним. Яростные штормы приводят его в экстаз, он чувствует себя единым со всей вселенной. Море для него как защитница-мать; настоящая мерзость начинается на суше. Он никогда не испытывает страха перед морем, каким бы утлым ни было его суденышко; это земля предстает перед ним чреватой опасностями. В Лас-Пальмас, последнем порту, откуда Колумб отправился на поиски Америки, Дибберн посещает маленькую церквушку, где Колумб преклонял колена, прося благословить его плавание. «Что испытала душа этого человека, Колумба? – спрашивает он себя. – Какая судьба ждет того, кто первый пролагает путь, какая ответственность лежит на нем? Не мешает призвать на помощь всех добрых духов, чтобы они придали сил первопроходцу… Тому, кто осознанный первопроходец, – какое нужно мужество, какая вера!» Размышляя таким образом, он наконец приходит к заключению, что «наше путешествие – лишь средство достижения цели; приключение – плавание по океану духа в поисках морского (зримого) пути к Богу. Я не должен поддаваться страху. Должен плыть в неизвестность, и моя команда: правонарушители, преступники – мои страсти, вожделения, ложь, лень и многие иные препятствия; но также есть во мне одна сила – сердце, полное жаркой любви – любви к человеку, к миру, красоте, чистоте, истине, все, что мы называем Богом. Так есть, и да будет то, что будет…»

В Карибском море («взломанной шкатулке с драгоценностями, рассыпавшимися по окровавленной палубе») его одолевают мысли об испанцах с их жаждой золота, работорговлей, пиратством и беззаконием, нескончаемыми преступлениями… все посреди окружающего рая. «Возможно, – размышляет он, – наступит время, когда народные массы на континентах потеряют свою свободу, чтобы осознать ценность свободы… Как много мы говорим о свободе, мы, кто столь несвободен, как много говорим о христианстве, когда все наши народы служат иным богам! Это может случиться, в конце концов, как случилось со мной. Беспечное замечание о том, что я отправлюсь в море на утлой лодчонке, поставило меня перед необходимостью или взять назад свои слова, или отправиться в плавание. Так что, дабы оправдаться, нам все же придется жить по-христиански».

К концу книги он высказывает ту же мысль более остро. Вот он на краю света, его жена и дети по-прежнему в Германии – и прошло уже пять лет. Он только что расстался со своим другом Гюнтером, который был его напарником на «Те Рапунга» и действительно странным парнем, но все же большим другом. Неожиданно он ощущает себя одиноким и беззащитным, будущее видится ему неопределенным. Когда снова увидит он жену и детей? – спрашивает он себя. И говорит: «Когда солдат получает приказ выступать, он не знает, куда, надолго ли и вообще вернется ли живым. Никто ни о чем не спрашивает, никто не возражает и не считает, что это необычно; но если человек следует за своим Богом, прислушивается к своей совести, его не одобряют, – странно, сколь мало человек самостоятелен, сколь полно он принадлежит обществу…» Но к этому времени Георг Дибберн знает, под каким флагом следовать и в чем его призвание. Мысли, подобные высказанным выше, не повторяются, просто приступы дурного настроения случаются и у самых отважных.

По иронии судьбы этот человек, по-настоящему ставший свободным, прежде всего свободным от ненависти, страха и предрассудков, этот человек, обрубивший все связи, отказавшийся от всех притязаний, кроме службы человечеству, был помещен в концлагерь в Новой Зеландии из-за своего немецкого происхождения. И не в первый раз. То же самое случилось с ним в том же месте во время Первой мировой войны. Его издатели не знают, что происходило с ним в промежутке между двумя войнами. Я написал ему сразу же, как прочел его книгу. Надеюсь, другие, кто прочитает ее, поступят сходным образом. Человек, подобный Дибберну, имеет право знать, каких друзей во внешнем мире принесла ему его книга. Не то чтобы он нуждался в нас – это мы нуждаемся в нем.

Здесь я хотел остановиться, поскольку объем рецензии ограничен. Но, чувствую, необходимо добавить несколько слов… Из того, что очаровывает в этой книге, назову ее неспешность. Где-то в Тихом океане Дибберн отмечает, что научился сидеть и ничего не делать. Великое достижение! И где-то в середине этого долгого плавания, когда отношения со странным помощником достигли угрожающей точки, он припоминает, что даже мальчишкой всегда побеждал, так сказать, уступая, как в джиу-джитсу. Он внушает: когда велят пройти одну милю, пройди две! Вторая миля и есть главная, она показывает, насколько ты мужчина. «Боль – это то, что заставляет усвоить урок», – настаивает он. Во всех этих наблюдениях он проявляет себя приверженцем даосизма. Человек вступает на путь, чтобы стать Путем.

Кто-то может подумать, читая этот поверхностный отзыв, что Дибберн не в состоянии приспособиться к человеческому обществу, выпадает из него. Это не так. Уж если на то пошло, это общество не в состоянии приспособиться к человеку вроде Дибберна. В этом отношении он напоминает нашего собственного Торо. Подобные люди намного опережают общество; их трагедия в том, что они обречены дожидаться, пока другие не догонят их. Дибберн не ренегат и не эскапист, это бессмысленные термины, как подумаешь, поскольку настоящий эскапист – это человек, адаптирующийся к миру, которого не приемлет. Чистота же и цельность таких людей, как Дибберн, мешает им встраиваться в наш мир. Живя своей жизнью и на свой лад, Дибберн заставляет нас понять, насколько большее удовольствие можно получать от жизни, даже находясь на периферии общества. Для него это не идеал; он отчаянно стремится к общению, к примирению с ближним, но на лучших условиях, то есть на лучших со своей стороны. Этого общество, похоже, не допустит. Это общество отвергает Дибберна, а не Дибберн – общество. Дибберн просто отказывается играть в их грязную игру. Не станет он откладывать попытки вести идеальное существование до некой мифической даты в будущем. Он будет жить идеальной жизнью прямо сейчас – насколько смеет и может. В этом различие между бунтарем и человеком, сильным духом. Это различие в пользу Дибберна.

Где-то в середине книги он приносит благодарность всем, кто сделал его плавание возможным. Поразительное место в книге, потому что он не только благодарит тех, кто помогал ему, но и тех, кто критиковал и осуждал, поскольку, как он говорит, «они заставляют нас думать». И добавляет: «Мы можем благодарить бесконечно, ибо человек – ничто без тех, среди кого он живет, у кого учится, на чьем знании творит себя. Если бы только я смог когда-нибудь быть так же полезен, по-своему!» Человек, способный говорить такое, совершенно противоположен обособленному индивиду; подобный человек не маньяк и не сумасшедший. Он может быть мечтателем, но разве не нуждаемся мы больше всего в мечтателях? «Если буду служить, меня не забудут!» – вот его девиз. Он имеет в виду, служить человечеству, не Мамоне. Он не ищет ни славы, ни денег, ни безопасности. Он постоянно рискует, скорее ищет опасность, чем избегает ее. И приходит к заключению, что «величайшая защита человека в том, чтобы быть любимым». «Банки терпят крах, любовь – никогда», – говорит он. Мир, однако, не верит в подобную защиту. Подобные разговоры, мол, сентиментальный вздор, притворство. Но это не сентиментальный вздор! Это глубочайшая истина, и мудрые и честные люди по всему миру с незапамятных времен засвидетельствовали это. Георг Дибберн никогда не смог бы совершить свое великое путешествие, не будь это истиной. Любовь – единственная защита; любая другая ведет к войне.

Если бы в этом мире преобладала любовь, то человеку, подобному Георгу Дибберну, никогда не позволили бы оставаться в концлагере. Во всем этом бескрайнем мире не могло быть более невинной жертвы тупой человеческой несправедливости, чем Георг Дибберн. Если было бы просто немного любви, просто немного воображения, Георгу Дибберну предоставили бы другую лодку, более подходящую для морского плавания, вернули флаг и паспорт тоже, и от всего сердца, от всей души попросили продолжить плавание по четырем морям во имя свободы. Безусловно, в мире должно найтись место человеку, который хочет не больше и не меньше, как быть «гражданином мира». Где бы Георг Дибберн ни странствовал, его паспорт следует уважать, его флаг приветствовать. И если бы в нас было понимание, как и любовь, мы бы поклонились ему при встрече.

Открытое письмо маленьким журналам

Перевод В. Минушина

Дорогой Джордж Лейт[105],

я надеялся, Берн Портер[106] включит в мое «Обманчивое впечатление приверженности прошлому»[107] письмо Эмилю Шнеллоку[108] «Первый день Пасхи 1934» относительно «Утрилло» Карко[109]. Если он склонен опубликовать его сначала в «Circle», я, вероятно, дам свое согласие, только хотел бы прежде перечитать его. Однако вопрос вознаграждения я хотел бы прояснить заранее с вами и всеми другими издателями тонких журналов.

Вы говорите: «Пять долларов – это все, что мы готовы заплатить в настоящее время». Мой дорогой друг, вы, вообще-то, представляете смехотворность суммы в пять долларов в такой стране, как наша, – даже за старое письмо? То письмо заинтересовало вас, поскольку описывало драматическое положение человека, чье творчество доставило огромную радость миллионам любителей искусства. Сегодня Утрилло больше не бедствует. Но Франсис Карко, несомненно, живет в нужде, а я, хотя уже не нуждаюсь так отчаянно, как прежде, все же претендую на справедливое вознаграждение за свои труды.

[102] Сногсшибательное (фр.).

[103] Рецензия на книгу Георга Дибберна Quest [Искание]. W.W. Norton & Co., 1941. (Примеч. авт.)

[104] Человек доброй воли! (фр.)

[105] Джордж Лейт (1920–1985) – американский прозаик, поэт, издатель, был заметной фигурой в литературной жизни Калифорнии 1940–1950-х гг.

[106] Берн Портер (1911–2004) – американский писатель, художник и издатель; в 1944–1948 гг. издавал вместе с Джорджем Лейтом художественный и литературный журнал «Круг» (Circle); известен первыми публикациями некоторых произведений Генри Миллера.

[107] Сборник избранных писем Генри Миллера Эмилю Шнеллоку, 1945 г.

[108] Эмиль Шнеллок (1891–1959) – американский художник, друг детства Генри Миллера, упоминаемый им, в частности, в книге «Моя жизнь и моя эпоха».

[109] Речь идет о книге Франсиса Карко (1886–1958), посвященной творчеству Мориса Утрилло: «Легенда и жизнь Утрилло» (Париж, 1927).