Высшая мера: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Она старательно вывела на его ладони цифру «20». И Сергей подумал: «Вот совпадение: Настусе тоже двадцать!» Ларионовна запрятала карандаш куда-то под шаль, похукала в кулак, согревая руку, потом сунула ее в варежку.

— Ну вот, держись своей очереди…

— Мне что же, всю ночь? Так я схожу оденусь покрепче…

— Ай нам самим не в управу! Зачем всем-то потроха морозить? Наглядывай, в охотку ежели…

— Спасибо. — Ради приличия, в благодарность за ее великодушие, справился о здоровье Стахея Силыча, которого давненько не видел.

— Тыщу лет проживет! — категорично заверила Ларионовна, прикрывая рот шалью. — Поплевывает в небушку на печи. Слышь, хорошо на печи пахать, да заворачивать круто…

Сергей улыбнулся и направился домой. В Излучном знали, что третья жена Стахея Силыча (одну похоронил, другая — ушла) — бабка острая на язык и о своем благоверном не держит тайн. Поэтому он с превеликой охотой спроваживал ее в Уральск, к их общему сыну, студенту педучилища. Стахей Силыч говорил, что его старуха выпускает в минуту больше слов, чем пулемет «максим» пуль. И едва она начинала доставать его резвой скороговоркой, как он разводил усы, вздымал правую бровь и зычно взывал: «Пики к бою, шашки — вон!» Однако чаще ему приходилось переходить в глухую оборону или, схватив свою казачью фуражку, бежать из дому. Случайному свидетелю своего мужского позора выкладывал горячее откровение: «Два раза, матри, жена мила бывает: когда из-под венца ведут да когда вон несут».

«Неужто мы к старости такими станем?! — страшился будущего Сергей. — Неужели и я невзлюблю, возненавижу?..»

Вечерами, после школы, едва он переступал порог, как тут же, кинув пальто и шапку на вешалку, нетерпеливыми руками взносил свою Настасью, прижимал к груди и, большой, сутуловатый, кружил с ней по тесной горенке, нашептывал что-то хмелевое, бессвязное, а уж потом, зацелованную и обмякшую, как переспелая ягода-тернина, относил на кровать…

Затем молча и жадно, будто после бани, пили чай, сидя друг против друга. Настя не поднимала глаз, но когда случайно ловила на себе ласкающий, несытый взгляд мужа, то девчоночьи розовела и нагибала огненно-рыжую голову. И в эти минуты у рта ее Сергей замечал складочку, полную, казалось, того горького меда, который находят в дуплах пойменного леса. Сергей обходил стол и целовал Настю в эту горькушу-складочку, Настя еще сильнее смущалась и начинала собирать со стола. Потом поверх зеленого клетчатого пледа лежала на кровати и читала романы, принесенные Сергеем из школьной библиотеки, а он со словарями и справочниками зубрил французский язык.

Ложились рано. Силен хмель, сильнее хмеля — сон, да сна сильнее — жена молодая. Не засыпали до петухов. Под конец Настя, по обыкновению, молчала, а Сергей переворачивался на спину, закладывал руки за голову и говорил, говорил. Красно, раскидисто говорил. Но непоследовательно. В любую секунду мог без всякой логической связи переметнуться с одного на другое. Однажды учительница Шапелич сказала с усмешкой: «Движение мысли у нашего Сергея Павловича подобно полету летучей мыши: зигзаги и виражи…»

— Что такое философия? — спрашивал я себя, когда еще в нашей излученской школе учился. Представлялись мне философы людьми, которые ловят черного кота в совершенно темной комнате, когда им там и не пахнет. Одним словом, бессмыслицей представлялась мне философия. Но позже вдруг удивился, разглядев большую разницу в философских взглядах. Современный человек обязан разбираться в подоплеке всех явлений… Вот, допустим, поступлю я в следующем году в институт, где работников посольств готовят, окончу его. Возьмут на дипломатическую работу, станем жить за границей. Почти постоянно будем иметь дело с буржуями. Как вести себя с ними? Как разговаривать?.. Скажи, Настусь, ты будешь меня ждать, когда я уйду на войну? Ведь я — запас первой категории! А война вот-вот, кажется… Будешь?

Он отрывался от смятой подушки, привставал на локте и ждал… А Настя немо следила за лунным зайчиком, отраженным настольным зеркалом. В ее глазах тоже отражалось зыбкое сияние высокой луны за окошком. Долго смотрел Сергей в белое, белее наволочки, лицо жены, и в его сердце зрела досада. Не талан тебе, Сергеюшка, в любви… Обскакали тебя, объехали. Оттого и немая-ледяная… Он забывал, что некоторое время назад была его Настасья совсем иная. Вместо того чтобы поискать к ее душе броду, он, объятый мужской гордыней, искал внимания к себе, к чересполосице своих монологов. А сам точно с товарищем лежал, точно не медовая развеселая свадьба ими отыграна, а золотая или, на крайний пример, серебряная. Настя гораздо медленнее остывала после ласк, и ей во сто крат желаннее было бы его несвязное горячее нашептывание или усталая сладкая полудрема — щека к щеке.

Так — из вечера в вечер, из ночи в ночь. И сегодня Настя украдкой вздохнула и потихоньку отвернулась к стене, подсунув сложенные ладони под щеку. Уснула.

Сергей смотрел на двускатный потолок и механически пересчитывал жерди, идущие от толстой матицы в обе стороны, к саманным стенам. Лунный зайчик, словно бы тоже считая, вяло переползал от жерди к жерди. Их десять. Обмазанные глиной, побеленные известью, они оставались кривыми.

Настя во сне повернулась к мужу, обняла горячими руками, прижалась и вдруг громко, страстно прошептала: «О, Артур!..» И сама от своего шепота мгновенно проснулась. Сергей зажмурился, утаивая дыхание. Слышал, как слепо, отчаянно колотилось сердце — точно рыба в садке.

Настя успокоилась, хотя, чуть отодвинувшись от мужа, долго не засыпала, разбереженная сновидением.

«Что угодно, только не рога! Что угодно…» — Стараясь утишить сердце, неискренне измывался над собой: «Мы — деревня, в нас вскормлен, рычит, гнусавит, сопит староверческий идиотизм, мы алчем того, над чем смеется цивилизованный мир!..» Вспомнился немец-инженер, который приезжал в геологоразведочную экспедицию, и Сергей был за переводчика. Как-то в минуту откровения гость взялся иронизировать над русскими причудами: на свадьбах надевать невестиной матери хомут на шею, ежели она не усмотрела за дочкой, мазать дегтем ворота, позоря дом, в котором девица не соблюла невинности.

Да, искони, извека не щадила сельская молва вольности нравов, по-староверски круто, непрощающе остерегала целомудрие тех, кто, как говаривали прародители, «выкунел», кому на женихов под рождество Христово гадать. Праведную сообразность этих обычаев пытался Сергей доказать заезжему чужестранцу, а тот, хватив русской водки, глумливо склабился: «Пред прахом преклоняете колени, камрад! Ваши мужчины закрепощают женщину, сами оставаясь вольными в своих поступках…»

Врал бы себе Сергей, если б полностью согласился с ним. Сердце-то ныло и протестовало, не желало мириться с невозбранной упрощенностью нравов. Настя, Настуся была рядом, теплая, живая, неотъемная для сердца, как вешний привой…

Перекатил голову в ее сторону. Укрытая по грудь, лежала она лицом к стенке, сжавшись, подобрав коленки к животу, ладошки — под щекой. Меж лопаток угадывалась мягкая ложбинка. Просыпаясь по утрам, он любил целовать ложбинку, и Настя ответно, в дремоте поворачивалась к нему, прижимала рыжую голову к его шерстистой груди, уютно, как малыш, посапывала. И сейчас дышала ровно, тихо, но бог знает, что ей в эти минуты снилось! Не обернется ли опять, не произнесет ли чужое ему, незнаемое имя?..

И опять неутоленно взыграла в Сергее обида, с которой было справился: «Почему он, а не я? Почему, почему?.. Почему она вдруг такой безучастной, инертной становится, как осенняя вода? Не любит? А я, а сам?..»

И будто в низкой тучевой наволочи солнечное окошко прорезалось. Словно бы подсветило Сергею, и он пригляделся, приценился и — вроде в холодную воду босой ступил: да любит ли он Настасью?! Ведь бежит к ней, как олень через бурелом, напрямик, неоглядно. И подхлестывает не просто желание видеть ее, любоваться ею, радоваться каждому слову и жесту ее, влечет звериное, ненасытное, то, что в период гона влечет изюбра к самке через чащобы и пропасти… А кончалось это, и его честолюбивое краснословье легонько, локотками отпихивало Настю назад и в сторону, и она гасла, удалялась, и снился ей неведомый Артур…

Сергей в смятении провел ладонями по груди и животу: откуда в нем такое?! Возможно, Настя была той женщиной, что способна лишь мужское, первичное будить? Возможно, правы фрейдисты, утверждающие, будто всеми поступками людей движет подсознание и они рабы собственных гормонов? Но это же чушь! Если бы именно эти стимулы довлели над разумом, то не было бы и цивилизации. Но тогда как объяснить их с Настей отношения? Значит, любовь его к ней плотская? Значит, мужское, оленье, может угнать его и к другой женщине?

Ну и чертовщина же лезла в Сергееву голову!

Осторожно, чтобы не сбить Настиного сна, он поднялся, прикрыл ее одеялом, а сам стал одеваться, в сумраке отыскивая галифе, носки, гимнастерку… Пора наведаться к магазину, к недреманной очереди за ситцем. Застегивая на ощупь латунные пуговицы гимнастерки, туго затягивая широкий командирский ремень, он все посматривал, покашивался на спящую жену. Сергей переполнился теперь внезапным приливом незнакомой дотоле нежности. И прикидывал, каких расцветок будет ситец, хорошо бы — голубой или белый с мелкими цветочками, он бы к лицу был Насте. Да ведь ей всякое к лицу! Умела она вроде бы из ничего скроить, переиначить одежку так, что бабы только ахали, удивлялись. А в сущности, стоящих нарядов и не знала бывшая детдомовка…

На улице прозрачно от снега и лунного света. Раскатисто гукнул на старице лед, разорванный стужей. Сергею подумалось о женщинах в очереди. Всю ночь перетаптывают они снег у сельмага, карауля очередь ради двух-трех метров копеечного ситца, всю ночь перемалывают от скуки уже поднадоевшие сплетни, и смотрят на яркую усеченную луну, и гадают, прикидывают, когда же будет вдоволь и ситца, и бумазеи, а потом вздыхают: бог с ней, с вольной материей, можно и в очереди возле накаленного морозом замка позябнуть, абы войны не стряслось. Сергей знал эти длинные, со вздохами, со сморканьем в угол платка, разговоры, слышал их не раз и не два еще в мальстве, в очередях то за керосином, то за мануфактурой, то за синеватым, крепким, как речной голыш, рафинадом… Насунув поглубже шапку, шагал Сергей к сельмагу и в смятении сутулил плечи: неужто опять России от немцев отбиваться? Неужто прав Иван Петрович? Но тогда почему с немцами договор заключен, почему к ним такая нежность проявляется? Сергею живо представился высоколобый белокурый министр иностранных дел Германии, каким он его увидел в прошлогодних газетах. Ничего кровожадного в его облике не было, ничего страшного. Стоял он рядом с улыбающимися Сталиным и Молотовым и тоже мягко, приветливо улыбался, сверкали его белоснежные манжеты. После своего второго приезда в СССР фон Риббентроп с огорчением говорил корреспонденту ТАСС:

Мог ли Сергей, мог ли кто-то другой подумать, какой смысл вкладывал германский визитер в слова: «В следующий раз я надеюсь пробыть здесь больше…» А сейчас, казалось, все обстояло очень, очень хорошо — зер гут! Но в душе смута, тревога.

Двор у Стахея Силыча чисто выметен и глянцевито блестит от огней, падавших из окна дома. На веревке вдоль плетня висели задубелые, в морозном куржаке рубахи, кальсоны, кофты. Из трубы опадал книзу дымок, и пах он печеной тыквой, жареной картошкой и сдобой. Чувствовалось: в дом заявилась хозяйка.

Все это проворно заметил Костя. Но остановила их с Айдаром у калитки не перемена в каршинском подворье, обычно засугробленном, обляпанном выплеснутыми где попало помоями. Застыли они от совершенной неожиданности. Коряча ноги, Стахей Силыч ерзал на новеньком, сверкающем эмалью и никелем велосипеде и пытался оттолкнуться от стенки подклета, чтобы поехать. Был он в фуфайке, стеганых штанах и в белых чесанках с блестящими галошами. Похоже, учился езде потемну, дабы избежать сраму от случайных зевак. Оттолкнулся, но не успел поймать ногами педали и, вполголоса матерясь, грохнулся наземь. Жалобно звякнул звонок.