На этом, мистер Белтон, закончилась первая фаза. Я быстро набрал вес и окреп, годы будто спали с моего лица и тела, и я стал почти прежним. Я говорю «почти», так как, разумеется, всецело вернуться в прежнее состояние я не мог. Начнем с того, что у меня выпали все волосы — как я уже упоминал, рыба едва не довела меня до могилы. Остались, как напоминание о пережитом ужасе, шрамы на теле и огромная душевная рана, которая все еще болит, стоит мне вспомнить, каким взглядом смотрела на меня жена в тот последний миг.
В следующем году я закончил книгу, но ни словом не упомянул в ней о своих открытиях во время «Экспедиции в поисках сирен», как и о столкновении с чудовищной рыбой. Без сомнения, вам известно, что я посвятил книгу памяти моей бедной жены. Мне понадобился еще год, чтобы окончательно изжить эпизод с миксиной. С тех пор я не выносил даже воспоминаний о своей ужасной одержимости.
Вторая фаза началась вскоре после того, как я женился вторично…
Некоторое время я ощущал странную боль в животе, между пупком и нижней частью грудной клетки, но к врачам мне обращаться не хотелось. Врачи вызывают у меня отвращение. Через полгода после свадьбы боль прошла — но сменилась чем-то гораздо худшим!
Зная, как я боюсь врачей, моя новая жена хранила мою тайну, и это было самое плохое решение, хоть мы оба тогда этого не понимали. Возможно, если бы я вовремя обратился к докторам…
Видите ли, мистер Белтон, у меня появился… да, орган! Из моего живота вырос придаток, похожий на хобот, с маленькой дырочкой на конце, будто второй пупок! В конце концов, конечно, мне пришлось обратиться к врачу; после того, как он осмотрел меня и сказал самое худшее, я взял с него клятву молчать — точнее, я заплатил ему за молчание. Орган, сказал врач, удалить невозможно, ибо он стал неотъемлемой частью меня. В нем имелись свои кровеносные сосуды и большая артерия, и он был связан с моими легкими и желудком. Орган не представлял собой злокачественное образование наподобие раковой опухоли. Врач не мог объяснить причину появления этого отростка, но после всесторонних анализов отметил, что изменения коснулись и моей крови. В моем организме, очевидно, было чрезвычайно много соли. Врач сказал, что с такими показателями я давно должен был быть мертв!
На этим не ограничилось, мистер Белтон. Вскоре последовали другие изменения — на этот раз с самим отростком. Небольшое отверстие на его кончике начало открываться!
А затем… затем… моя несчастная жена… и мои глаза!
Хаггопяну снова пришлось остановиться. Он сидел, глотая воздух, как — как вытащенная из воды рыба! — и дрожал всем телом. По лицу стекали тонкие струйки влаги. Он вновь наполнил стакан, приник к отвратной жидкости и после вытер свое отталкивающее лицо платком. В горле у меня совсем пересохло, и я ничего не сумел бы сказать, даже если бы захотел. Я потянулся к стакану — мне просто хотелось чем-то занять руки, пока армянин пытался прийти в себя, так как стакан, конечно, был пуст.
— Я… мне кажется… вы… — не то выдохнул, не то прохрипел Хаггопян и, задыхаясь, откашлялся со странным и резким лающим звуком, прежде чем продолжить свою чудовищную историю. Теперь его голос показался мне совершенно нечеловеческим.
— Вы… у вас… нервы покрепче, чем я думал, мистер Белтон, и… вы были правы: вас не так легко потрясти или испугать. В конечном счете, трусом оказываюсь я, ибо я не в силах довести рассказ до конца. Я могу лишь… показать вам, после чего вы должны будете уйти. Вы можете подождать Костаса на причале…
С этими словами Хаггопян медленно встал и снял расстегнутую рубашку. Я смотрел, как в гипнотическом трансе, а он стал разматывать шелковый кушак, и затем показался его… орган, слепо двигающийся на свету, как хобот тапира! Но это был не хобот!
На конце его зияла открытая пасть красная и отвратительная, усеянная, как пила, рядами мелких зубов — а по бокам сокращались жаберные щели, вдыхая разреженный воздух!
Но даже после этого меня ждали новые ужасы. Когда я вскочил, нетвердо держась на ногах, армянин снял свои дьявольские солнечные очки! Я впервые увидел его глаза, выпученные рыбьи глаза — без белков, похожие на черные мраморные шарики и истекающие страдальческими и непрестанными слезами боли в чуждой для них среде — глаза, приспособленные к мраку глубин!
Ничего вокруг не замечая, я бросился к причалу. В ушах еще звенели последние слова Хаггопяна, которые тот прохрипел, размотав кушак и сняв темные очки:
— Не жалейте меня, мистер Белтон. Море всегда было моей первой любовью, и даже сейчас я многого о нем не знаю — но узнаю, о да, узнаю. И я не буду одинок среди Глубоководных. Одна, подобная мне, уже ждет меня, а другая вскоре придет!
Обратный путь в Клетнос занял недолго. И хотя мой ошеломленный разум порядком оцепенел, журналистские инстинкты постепенно взяли верх и я стал думать о жуткой истории Хаггопяна и ее не менее чудовищных последствиях. Я размышлял о его громадной любви к океану, о странной мутной жидкости, с помощью которой он, очевидно, поддерживал свое существование, о тонкой плетке защитной слизи, блестевшей на его лице и предположительно покрывавшей все тело. Я раздумывал о его странных предках и диковинных богах, которым те поклонялись, о существах, выходивших из моря, чтобы спариваться с людьми! Я думал о том, что отметины на шкурах рыб-молотов в большом резервуаре были свежими, и оставлены они были не паразитами, так как Хаггопян вернул своих миног в море три года назад, и о второй жене, которую упомянул армянин — по слухам, она умерла от какой-то «экзотической болезни», вызывающей истощение! Наконец, мне вспомнились другие слухи, что мне доводилось слышать о его третьей жене — но только в гавани Клетноса я понял, что эти слухи, как ни объяснима была ошибка, являлись все же ошибочными.
Ибо, когда преданный Костас помогал старухе выйти из лодки, она наступила на край своей шали. Шаль и платок составляли единое целое, и неловкое движение на миг приоткрыло ее лицо, шею и плечо над левой грудью. И в этот миг невольного обнажения я впервые увидел полностью ее лицо… и красные шрамы, шедшие вниз от ключицы!
Наконец мне стало понятно ее странное, гипнотическое влечение к Хаггопяну — такой же магнетически и нечестиво притягательной казалась опьяненным жертвам ужасающая миксина из его рассказа! Стало понятно, почему меня поразили ее классические, почти аристократические черты — теперь я осознал, что это были черты одной известной афинской модели! Третьей жены Хаггопяна, вышедшей за него замуж в день восемнадцатилетия! И потом, когда мои смятенные мысли снова обратились к его второй жене, «похороненной в море», пришло последнее озарение, и я наконец понял, что имел в виду армянин, когда говорил: «Одна, подобная мне, уже ждет меня, а другая вскоре придет!»
Морли Робертс
КРОВАВЫЙ ФЕТИШ
Лес за палаткой кишел жизнью, как всегда бывает в африканских тропиках. Птицы кричали с темных деревьев хриплыми странными голосами: хотя по лесу уже ползли тени, солнце еще не опустилось за западными равнинами, по которым текла к морю река Киги. Обезьяны трещали и завывали, а над самой землей звучал гул миллионов насекомых — неумолчный шум джунглей.
Больной, лежавший в палатке, беспокойно пошевелился и посмотрел на своего товарища.
— Дайте мне что-нибудь выпить, доктор, — сказал он.
Врач поддерживал его голову, пока он пил.
— Там были какие-нибудь ваши лекарства? — спросил больной.
— Нет, Смит, — сказал доктор.
— У меня тошнотворный привкус во рту, — сказал Смит.
— Я долго не протяну, старина.
Доктор Уинслоу посмотрел в лес, в ночь — темнота наступила резко и внезапно.
— Вздор, — сказал Уинслоу. — Вы будете жить, привезете домой свою коллекцию и станете еще более знаменитым.