– Она к тебе заходила?
– Кто? – будто не поняла.
– Маша, говорю, бывала у тебя?
– А-а... бывала, бывала. Ну, пойдем, пойдем в дом.
– Как она? – поинтересовался Василий.
– Что – как?
– Здорова?
– Здорова, здорова! Красавица! Слава богу, огнем пышет. – Она привела его на кухню и показала на ведро: – Умойся, а я в погребец слажу, огурчиков достану. Угостить-то нечем, время проклятое!
– Время очень хорошее! Это ты зря...
– Вам, мужикам, хорошее. В любом доме с наганом кусок хлеба выбьете, а бабам одни слезы. Да ты умывайся!
– Я на Цну ходил. Умылся, ноги вымыл. А от огурчиков не откажусь.
– Вот я и угощу тебя.
– Ты все одна?
Парашка тревожно выпрямилась – к чему это он клонит?
– Так и не сошлась, говорю, ни с кем?
Парашка облегченно вздохнула, улыбнулась:
– С кем же теперь сойдешься-то? Кобели вы все пошли. И время нестойкое.
– Ну уж так и кобели, – улыбнулся Василий. – Давай я посвечу тебе в погребе.
– Не надо! – резко сказала Парашка. – Не надо! Все посветить обещают, а в темноту тащат... В своем погребе и впотьмах разберусь.
– Чудачка, не обижайся, помочь хотел.
– Ты свое дело делай, отдыхай.
– Ну, спасибо. – Василий сбросил ранец с плеча, снял картуз и сел к столу. Вынул кисет, закурил.
Парашка вернулась.
– Вот и огурчики. Кислые стали, а с осени хрустели. Хлеб черствый, не взыщи. Зато я тебя первачком угощу! – И она вынула из-за пазухи полбутылку, заткнутую бумажной пробкой.
– Не надо, не пью. Нельзя мне.
– Ну, не притворяйся!
– Сама, что ли, гонишь?
– Да ты что! Когда мне? В Полынках у знакомой купила. От ревматизмы хорошо натираться. Выпей, выпей, подкрепись, а то и с Машей-то не сладишь! – хмыкнула, стыдливо опустив голову.
– Душно у тебя, – уклончиво ответил Василий.
– А ты рассупонься, френч сыми!